Гимназия №261 Кировского района Санкт-Петербурга 1 page
Date: 2015-10-07; view: 989.
--------------------------------------------------------------------------- Перевод К. Державина Под редакцией И. Лихачева OCR Кудрявцев Г.Г. ББК 84. 34 Ис КЗЗ Л.: Худож. лит., 1980. - 544 с. Составление, вступительная статья и критико-библиографические справки З. Плавскина--------------------------------------------------------------------------- Глава I в которой повествуется о том, кто такой пройдоха и откуда он родом Я, сеньор, родом из Сеговии. Отца моего - да хранит его господь бог нанебесах! - звали Клементе Пабло, и был он из того же города. Занимался он,как это обычно говорится, ремеслом брадобрея, но, питая весьма возвышенныемысли, обижался, когда его так называли, и сам себя именовал подстригателемщек и закройщиком бород. Говорили, что происходил он из весьма знатнойветви, и, судя по тому, как он знатно пил, этому можно было поверить. Был он женат на Альдонсе де Сан Педро, дочери Дьего де Сан Хуана ивнучке Андреса де Сан Кристобаля. В городе подозревали, что матушка моя былане старой христианкой; сама же она, однако, перечисляя имена и прозвищасвоих предков, всячески старалась доказать свое святое происхождение. Онабыла когда-то очень хороша собою и столь знаменита, что в свое время всевиршеплеты в Испании изощряли на ней свое искусство. Вскоре послезамужества, да и позже, претерпела она великие бедствия, ибо злые языки непереставали болтать о том, что батюшка мой предпочитал вместо трефовойдвойки вытаскивать из колоды бубнового туза. Дознались как-то, что у всех,кому он брил бороду, пока он смачивал им щеки, а они сидели с задраннойголовой, мой семилетний братец с полнейшей безмятежностью очищалвнутренности их карманов. Ангелочек этот помер от плетей, которых отведал втюрьме. Отец мой (мир праху его) весьма жалел его, ибо мальчишка был таков,что умел пользоваться всеобщим расположением. За подобные и всякие другие безделицы отец мой был схвачен, но, как мнерассказывали потом, вышел из тюрьмы с таким почетом, что его сопровождалосотни две кардиналов, из которых ни одного, впрочем, не величали вашимвысокопреосвященством. Говорят, что дамы, лишь бы взглянуть на него,толпились у окон, ибо отец мой и пешком, и на коне всегда выглядел в равнойстепени хорошо. Рассказываю я об этом не из тщеславия, ибо всякому хорошоизвестно, насколько я от него далек. Мать моя, однако, не пострадала. Как-то я слышал в похвалу ей отстарухи, которая меня воспитала, что своими прелестями она околдовывалавсех, кто имел с ней дело. Старуха, правда, добавляла, что при упоминании оней поговаривали о каком-то козле и полетах по воздуху, за что ее чуть былоне украсили перьями, дабы она явила свое искусство при всем честном народе.О ней ходили слухи, что она умела восстанавливать девственность, возрождалаволосы и возвращала им изначальную их окраску; кто называл ее штопальщицейвожделений, кто костоправом расстроившихся склонностей, а иные попростухудыми прозвищами сводницы и пиявки чужих денежек. Надо было видеть,впрочем, ее улыбающееся лицо, когда она слушала все это, чтобы еще большепочувствовать к ней расположение. Не могу не рассказать коротко о еепокаяниях. Была у нее особая комната, в которую она входила всегда одна итолько иной раз вместе со мною, на что я имел право, как ребенок. Комнатаэта была уставлена черепами, которые, по ее словам, должны были напоминать осмерти, а по словам других - ее клеветников, - возбуждать желание жизни.Постель ее была укреплена на веревках висельников, и она мне это объясняласледующим образом: - Ты что думаешь? Они у меня заместо реликвий, ибо большинствоповешенных спасается. Родители мои вели большие споры о том, кому из них должен я наследоватьв ремесле, но сам я уже с малых лет лелеял благородные замыслы и несклонялся ни к тому, ни к другому. Отец говорил мне: - Воровство, сынок, это не простое ремесло, а изящное искусство. - И,сложив руки, со вздохом добавлял: - Кто на этом свете не крадет, тот и неживет. Как ты думаешь, почему нас так преследуют альгуасилы и алькальды?Почему они нас то ссылают, то избивают плетьми, то готовы преподнести нампетлю, хотя еще не наступил день нашего ангела и никто о подарках не думает?Не могу я говорить об этом без слез! - И добрый старик ревел, как малоедитя, вспоминая о том, как его дубасили. - Ибо не хотят они, чтобы там, гдеворуют они сами, воровали бы и другие, кроме них и их прихвостней. От всего,однако, спасает нас драгоценное хитроумие. В юности моей меня часто можнобыло увидеть в церкви, но, конечно, не потому, что я так уж ревностноприлежал религии. Сколько раз могли бы посадить меня на осла, если б я запелна кобыле! Каялся я в своих грехах только по повелению святой матери нашейцеркви, и вот этим путем да моим ремеслом вполне прилично содержал твоюматушку. - Как это так вы меня содержали? - в великом гневе отвечала на это моямать, опасаясь, как бы я не отвратился от колдовства. - Это я содержала вас,вытаскивала из тюрем благодаря моему хитроумию и помогала вам моимиденьгами. Если вы не каялись в своих грехах, так что было тому причиной:ваша ли твердость или те снадобья, которыми я вас поила? Да что туттолковать - вся сила была в моих банках. И не бойся я, что меня услышат наулице, я бы рассказала, как мне пришлось спуститься к вам в тюрьму подымовой трубе и вытащить вас через крышу. Она наговорила бы еще всякой всячины - так все это ее разволновало, -не рассыпься у нее, так она размахивала руками, четки из зубов покойников. Япомирил родителей, заявив, что непременно хочу учиться добродетели ишествовать по пути благих намерений, для чего они должны определить меня вшколу, ибо не умея ни читать, ни писать, нельзя ничего достигнуть. Слова моипоказались им разумными, хотя они и поворчали между собой по этому поводу.Мать моя принялась нанизывать свои зубные четки, а отец отправился срезать укого-то уж не знаю что - то ли бороду, то ли кошелек. Я остался один ивознес благодарение господу богу за то, что сотворил он меня сыном стольсклонных и ревностных к моему благу родителей. Глава II о том, как я поступил в школу и что там со мной произошло На другой день уже был куплен букварь и сговорено с учителем. Яотправился в школу. Учитель принял меня с большой радостью, заметив, что якажусь смышленым и сообразительным. На это я в тот же день, чтобы оправдатьего надежды, хорошо выполнил свой урок. Он отвел мне место поблизости отсебя, и я почти каждый раз получал отличия за то, что приходил в школураньше всех, а покидал ее последним, ибо оказывал разные услуги хозяйке -так называли мы супругу учителя. Их обоих я привязал к себе многимилюбезностями. Они, в свою очередь, мне всячески покровительствовали, чтоусиливало зависть ко мне у остальных ребят. Я старался подружиться сдворянскими детьми, и особенно с сыном дона Алонсо Коронеля де Суньиги - мывместе завтракали, я ходил к нему играть по праздникам и каждый деньпровожал его из школы домой. Остальные мальчишки - то ли потому, что я неводился с ними, то ли потому, что казался им слишком надменным, - принялисьнаделять меня разными прозвищами, намекавшими на ремесло моего отца. Однизвали меня доном Бритвой, другие доном Кровососной Банкой; кто говорил,оправдывая свою зависть, что ненавидит меня за то, что мать моя выпила ночьюкровь у его двух малолетних сестренок, кто уверял, что моего отца приводилив его дом для травли мышей, потому что он - кот; одни, когда я проходил мимоних, кричали мне "брысь!", а другие звали "кис-кис!". Кто-то похвастал: - А я запустил в его мать парочкой баклажан, когда на нее напялилимитру. Всячески, коротко говоря, порочили они мое доброе имя, но присутствиядуха я, слава богу, не терял. Я обижался, но скрывал свои чувства и терпел. Но вот в один прекрасный день какой-то мальчишка осмелился громконазвать меня сыном колдуньи, да еще и шлюхи. За то, что это было сказано вовсеуслышание, - скажи он это тихонько, я бы не расстроился, - я схватилкамень и прошиб ему башку, а потом со всех ног бросился к матери, прося ееменя укрыть, и обо всем ей рассказал. Она ответила: - Правильно поступил ты и хорошо себя показал. Зря только не спросил тыего, кто это ему все наговорил. Услышав это и, как всегда, держась возвышенного образа мыслей, язаметил: - Ах, матушка, меня огорчает только то, что все это больше пахнетмессой, нежели оскорблением. Матушка, удивившись, спросила меня, что я этим хочу сказать, на что яответил, что весьма боюсь, как бы парень этот не выложил мне о нейевангельскую истину, и попросил ее сказать мне честно, могу ли я, посовести, изобличить мальчишку во лжи и являюсь ли действительно сыном своегоотца, или же был зачат в складчину многими. Мать моя засмеялась и сказала: - Ах ты паршивец! Вот до чего додумался! Простака из тебя, пожалуй, невыйдет. Молодец. Хорошо ты сделал, что прошиб ему голову, ибо о подобныхвещах, будь это хоть сущая правда, говорить не полагается. Я был совершенно убит всем этим и решил в кратчайший срок забрать все,что возможно, из дому и покинуть родительский кров, - так стало мне стыдно.Однако я все утаил. Отец мой отправился к раненому мальчишке, помог емусвоими снадобьями и утихомирил, а я вернулся в школу, где учитель сердитовстретил меня, но, узнав о причине драки, смягчился, ибо понял, что обижен ябыл жестоко. Все это время меня постоянно навещал сын дона Алонсо Коронеля деСуньиги, которого звали доном Дьего. Он очень полюбил меня, ибо я всегдауступал ему мои волчки, если они были лучше, угощал его своим завтраком и непросил у него ничего из того, чем лакомился он сам. Я покупал ему картинки,учил его драться, играл с ним в бой быков и всячески его развлекал. В концеконцов родители этого дворянчика, заметив, как увеселяло его мое общество,почти всегда просили моих родителей, чтобы они разрешали мне оставаться уних обедать, ужинать и даже ночевать. Случилось как-то раз, в один из первых учебных дней после рождества,что, увидав на улице человека по имени Понсио де Агирре - был он, кажется,обращенным евреем, - дон Дьегито сказал мне: - Слушай, назови его Понтием Пилатом и удирай. Чтобы доставить удовольствие моему другу, я назвал этого человекаПонтием Пилатом. Тот так разозлился на это, что с обнаженным кинжаломбросился за мной вдогонку, намереваясь меня убить. Я был вынужден со всехног с криком устремиться в дом моего учителя. Понтий Пилат проник туда вследза мною, но учитель загородил ему путь, дабы тот не прикончил меня, и уверилего, что я тотчас же получу должное наказание; несмотря на просьбы своейценившей мою услужливость супруги, он велел мне спустить штаны и всыпалдвадцать розог, приговаривая при каждом ударе: - Будешь еще говорить про Понтия Пилата? Я отвечал "нет, сеньор" на каждый удар, которым он меня награждал.Урок, полученный за Понтия Пилата, нагнал на меня такой страх, что когда надругой день мне было велено читать молитвы перед остальными учениками и ядобрался до "Верую" - обратите внимание, ваша милость, как, сам того не чая,я расположил к себе учителя, - то, когда следовало сказать "распятого же заны при Понтийстем Пилате", я вспомнил, что не должен больше поминать имениПилата, и сказал: "Распятого же за ны при Понтийстем Агирре". Простодушиемое и мой страх так рассмешили учителя, что он меня обнял и выдал мнебумагу, где обязался простить мне две ближайшие порки, буде мне случится ихзаслужить. Этим я остался весьма доволен. Наступили - дабы не наскучить вам рассказом - карнавальные дни, иучитель, заботясь об увеселении своих воспитанников, велел нам выбратьпетушиного короля. Жребий был брошен между двенадцатью учениками, коихназначил учитель, и выпал он на мою долю. Я попросил родителей раздобыть мнепраздничный наряд. Наступил день торжества, и я появился на улице, восседаяверхом на тощей и унылой кляче, которая не столько от благовоспитанности,сколько от слабости все время припадала на ноги в реверансах. Круп у нееоблез, как у обезьяны, хвоста не было вовсе, шея казалась длиннее, чем уверблюда, на морде красовался только один глаз, да и тот с бельмом. Чтокасается возраста, то ей ничего другого не оставалось, как сомкнуть навсегдасвои вежды, - смахивала она более всего на смерть в конском обличье; вид еекрасноречиво говорил о воздержании и свидетельствовал о постах и всяческомумерщвлении плоти; не оставалось сомнения, что она давно раззнакомилась сячменем и соломой; но то, что казалось в ней особливо смехотворным, быломножество проплешин, испещрявших ее шкуру; если бы только к ней приделатьзамок, она бы выглядела точь-в-точь как оживший сундук. И вот, качаясь изстороны в сторону, как чучело фарисея во время процессии, и сопровождаемыйдругими разряженными ребятами (я один красовался на коне, между тем какпрочие следовали пешком), добрался я - при одном воспоминании об этом меняохватывает страх - до базарной площади и, приблизившись к лоткам зеленщиц(упаси нас от них всевышний!), увидел, что лошадь моя схватила с одного изних кочан капусты и в мгновение ока отправила его себе в утробу, куда тотсразу же и покатился по ее длинному пищеводу. Торговка - а все они народбесстыжий - подняла крик. Сбежались другие зеленщицы, а вместе с ними всякийсброд, и принялись забрасывать бедного петушиного короля валявшейся на землеогромной морковью, брюквой, баклажанами и прочими овощами. Видя, чтоначалась настоящая битва при Лепанто, которую никак нельзя было вести верхомна коне, я решил спешиться, но скотине моей в это время так дали по морде,что, взвившись на дыбы, она повалилась вместе со мною - стыдно сказать! -прямо на кучу дерьма. Можете себе представить, что тут сталось! Товарищимои, однако, успели запастись камнями и, начав запускать ими в зеленщиц,ранили двух из них в голову. Я же после своего падения в нужник стал самойчто ни на есть нужной персоной в этой драке. Явились слуги правосудия изабрали зеленщиц и мальчишек, прежде всего тех, у кого нашлось оружие, ибокое-кто повытаскивал висевшие у пояса для пущей важности кинжалы, а кое-кто- и маленькие шпаги. Все это, разумеется, отобрали. Дошла очередь и до меня.Увидав, что при мне нет никакого оружия, ибо я успел спрятать его в соседнемдоме, один из стражников спросил, нет ли у меня чего-либо опасного, на что яответил, что нет ничего, кроме того, что может быть опасно для их носов.Должен признаться, ваша милость, что, когда в меня стали бросать баклажанамии брюквой, я решил, что по перьям на шляпе меня приняли за мою матушку,которую так же в свое время забрасывали овощами. Вот почему по своейребячьей глупости я и взмолился: - Тетеньки, хоть на мне и перья, но я не Альдонса де Сан Педро, моямамаша! Как будто бы они не видели этого по моему обличью и по моей роже! Страхи внезапность несчастья оправдывают, впрочем, мою растерянность. Что жекасается до альгуасила, то он возымел намерение отправить меня в тюрьму, ноне сумел этого осуществить, так как меня нельзя было удержать в руках,настолько я был вымазан всякой гнусью. В конце концов одни отправились водну сторону, другие в другую, а я добрался до дому, измучив всевстречавшиеся мне по пути носы. Дома я рассказал обо всем случившемся своимродителям, и они пришли в такую ярость, что решили меня наказать. Я взвалилвсю вину на того несуразного коня, что они сами мне дали, пробовал всяческиих ублажить, но, видя, что из всего этого ничего не выходит, удрал из дому иотправился к моему другу дону Дьего. Его я нашел с пробитою головою, а егородителей - исполненных решимости не отпускать больше своего сына в школу.Там я узнал также, что мой конь, очутившись в затруднительном положении,пробовал было разок-другой дрыгнуть ногами, но свернул себе хребет и припоследнем издыхании остался лежать на куче навоза. Видя, что праздник наш пошел кувырком, весь город взбудоражен, родителимои обозлены, друг мой - с пробитой головой, а лошадь издохла, решил я невозвращаться ни в школу, ни в отчий дом, а остаться в услужении у донаДьего, или, вернее сказать, составить ему компанию, что и было осуществлено,к великому удовольствию его родителей, любовавшихся на нашу детскую дружбу.Я отписал домой, что мне нет больше нужды ходить в школу, ибо, хотя я и ненаучился хорошо писать, но для моего намерения стать кабальеро требуетсяименно умение писать плохо, что с этого же дня я отрекаюсь от ученья, дабыне вводить их в лишний расход, и от их дома, дабы избавить их наперед отвсяческих огорчений. Сообщил им я также, где и в качестве кого я нахожусь ичто не явлюсь к ним впредь до их волеизъявления. Глава III о том, как я отправился в пансион в качестве слуги дона Дьего Коронеля В ту пору дон Алонсо надумал определить своего сына в пансион, отчасти- чтобы отдалить его от праздной жизни, отчасти - чтобы свалить с себявсяческие заботы. Разузнал он, что в Сеговии проживает некий лисенсиатКабра, занимающийся воспитанием дворянских детей, и направил к нему своегосынка вместе со мною в качестве провожатого и слуги. В первое же воскресеньепосле поста мы оказались во власти воплощенного голода, ибо нельзя былоназвать иначе представшие перед нами живые мощи. Это был похожий настеклодувную трубку ученый муж, щедрый только в своем росте, с маленькойголовкой и рыжими волосами. Глаза его были вдавлены чуть не до затылка, такчто смотрел он на вас как будто из бочки; столь глубоко упрятаны и так темныбыли они, что годились быть лавками в торговых рядах. Нос его навевалвоспоминания отчасти о Риме, отчасти о Франции, был он весь изъеден нарывами- скорее от простуды, нежели от пороков, ибо последние требуют затрат. Щеки его были украшены бородою, выцветшей от страха перед находившимсяпо соседству ртом, который, казалось, грозился ее съесть от великого голода.Не знаю, сколько зубов у него не хватало, но думаю, что они были изгнаны изего рта за безделье и тунеядство. Шея. у него была длинная, как у страуса,кадык выдавался так, точно готов был броситься на еду, руки его болталиськак плети, а пальцы походили на корявые виноградные лозы. Если смотреть нанего от пояса книзу, он казался вилкой или циркулем на двух длинных и тонкихножках. Походка его была очень медлительной, а если он начинал спешить, токости его стучали подобно трещоткам, что бывают у прокаженных, просящихмилостыню на больницу святого Лазаря. Говорил он умирающим голосом, бородуносил длинную, так как по скупости никогда ее не подстригал, заявляя,однако, что ему внушают такое отвращение руки цирюльника, прикасающиеся кего лицу, что он готов скорее дать себя зарезать, нежели побрить. Волоса емуподстригал один из услужливых мальчишек. В солнечные дни он носил на головекакой-то колпак, точно изгрызенный крысами и весь в жирных пятнах. Сутанаего являла собою нечто изумительное, ибо неизвестно было, какого она цвета.Одни, не видя в ней ни шерстинки, принимали ее за лягушечью кожу, другиеговорили, что это не сутана, а обман зрения; вблизи она казалась черной, аиздали вроде как бы синей; носил он ее без пояса. Не было у него ниворотничка, ни манжет. С длинными волосами, в рваной короткой сутане, он былпохож на прислужника в похоронной процессии. Каждый из его башмаков могслужить могилой для филистимлянина. Что сказать про обиталище его? В нем небыло даже пауков; он заговаривал мышей, боясь, что они сгрызут хранившиесяпро запас куски черствого хлеба; постель у него была на полу, и спал онвсегда на самом краешке, чтобы не снашивать простыней. Одним словом, онявлялся олицетворением сугубой скаредности и сверхнищенства. Во власть этого самого Кабры попали мы с доном Дьего и во власти егоостались. Когда мы прибыли, он показал нам нашу комнату и обратился свнушением, которое, во избежание траты времени, длилось недолго. Он объяснилнам, что мы должны делать. Все это заняло у нас время до обеденного часа.Потом мы отправились вкушать пищу. Сначала обедали хозяева, а мы имприслуживали. Трапезная занимала помещение в полселемина вместимостью. Закаждый стол садилось по пять кавалеров. Я осмотрелся, нет ли где кошек, и,не увидав ни одной, спросил у какого-то старого слуги, худоба которогосвидетельствовала о его принадлежности к пансиону, почему их не видно. Онсамым жалобным тоном ответил: - Какие кошки? Кто же вам сказал, что кошки дружат с постами ивоздержанием? По вашей дородности видно, что вы еще здесь новичок. Услыхав это, я пригорюнился и еще больше испугался, когда заметил, чтовсе обитатели пансиона походили на шила, а лица у них точно испыталидействие сушащего пластыря. Лисенсиат Кабра уселся и благословил трапезу.Это был обед вечный, ибо он не имел ни начала, ни конца. В деревянных мискахпритащили столь прозрачный суп, что, вкушая его, Нарцисс, наверное, рисковалбы жизнью больше, нежели склонившись над чистою водой. Я с тревогой заметил,что тощие пальцы обедающих бросились вплавь за единственной горошиной,сиротливо лежавшей на дне миски. Кабра приговаривал при каждом глотке: - Ясно, что нет ничего лучше ольи, что бы там ни говорили. Всеостальное - порок и чревоугодие. Окончив эти присловья, он опрокинул посудину себе в глотку и сказал: - Все это на здоровье телу и на пользу духу! "Прикончил бы тебя злой дух", - подумал я про себя и вдруг увиделполудуха в образе юноши столь тощего, что, казалось, на блюде с жарким,которое он держал в руках, лежал кусок его тела. Среди кусочков мясаоказалась одна бесприютная брюква. - Сегодня у нас брюква! - воскликнул лисенсиат. - По мне, ни однакуропатка с нею не сравнится. Кушайте, кушайте, мне приятно смотреть, как вынасыщаетесь! Он уделил всем по такому ничтожному кусочку баранины, что, сверхоставшегося под ногтями и завязшего в зубах, на долю отлученных от пищижелудков уже ничего не пришлось. Кабра глядел на своих воспитанников иприговаривал: - Ешьте, ведь вы молодежь! Мне приятно любоваться на вашу охоту к еде. Посудите, ваша милость, какой приправой были подобные речи для тех, ктокорчился от голода! Обед был окончен. На столе осталось несколько сухих корок, а на блюде -какие-то кусочки шкурки и кости. Тогда наставник сказал: - Пусть это останется слугам. Им ведь тоже следует пообедать, а намэтого не нужно. "Разрази тебя господь со всем, что ты съел, несчастный, за эту угрозумоим кишкам!" - сказал я себе. Лисенсиат благословил обедающих и сказал: - Ну, дадим теперь место слугам, а вам до двух часов надлежит немножкопоразмяться, дабы все съеденное вами не пошло вам во вред. Тут я не выдержал и захохотал во всю глотку. Лисенсиат весьмаразгневался, велел мне поучиться скромности, произнес по этому случаюдве-три древние сентенции и удалился. Мы уселись, и я, видя, что дела идут не блестяще и что нутро моевзывает к справедливости, как наиболее здоровый и сильный из всех,набросился на блюдо и сразу же запихал себе в рот две корки хлеба из трех,лежавших на столе, и кусочек какой-то кожицы. Сотрапезники мои зарычали, ина шум появился Кабра со словами: - Делите трапезу как братья, ибо господь бог дал вам эту возможность;не ссорьтесь, ведь хватит на всех. Затем он пошел погреться на солнышке и оставил нас одних. Смею уверитьвашу милость, что там был один бискаец по имени Хурре, который такосновательно позабыл, каким образом и чем едят пищу, что, заполучив кусочек,два раза подносил его к глазам и лишь за три приема смог переправить его изрук в рот. Я попросил пить, в чем другие, столь долго постничая, уже ненуждались, и мне дали сосуд с водой. Однако не успел я поднести его ко рту,как у меня выхватил его, точно это была чаша для омовения при причастии, тотсамый одухотворенный юноша, о котором я уже говорил. Я встал из-за стола свеликим удручением, ибо понял, что нахожусь в доме, где, если уста пьют заздоровье кишок, последние не в силах выпить ответную здравицу, ибо пить имнечего. Тут пришла мне охота очистить утробу, или, как говорят, облегчиться,хотя я почти ничего не ел, и спросил я у одного давнего обитателя сих мест,где находится отхожее место. Он ответил: - Не знаю; в этом доме его нет. Облегчиться же тот единственный раз,пока вы будете здесь в учении, можете где угодно, ибо я нахожусь тут вот ужедва месяца, а занимался этим только в тот день, когда сюда вступил, вот каквы сегодня, да и то потому, что накануне успел поужинать у себя дома. Как передать вам мою скорбь и муку? Были они таковы, что, приняв всоображение, сколь малое количество пищи проникло в мое тело, я неосмелился, хотя и имел к тому большую охоту, что-либо из себя извергнуть. Мы проговорили до вечера. Дон Дьего спрашивал меня, как ему надлежитубедить свой желудок, что он насытился, если тот не хочет этому верить. Вдоме этом столь же часто страдали от головокружений, сколько в других отнесварения желудка. Наступил час ужина, ибо полдник миновал нас. Ужин былеще более скудным, и не с бараниной, а с ничтожным количеством того, чтобыло одного имени с нашим учителем, - с жаренной на вертеле козлятиной. Ичерт не измыслил бы такой муки. - Весьма целебно и полезно для здоровья, - убеждал Кабра, - ужинатьумеренно, дабы не обременять желудок лишней работой. И по этому поводу цитировал целую вереницу чертовых докторов. Онвосхвалял воздержание, ибо оно избавляет от тяжелых снов, зная, конечно, чтопод крышей его дома ничто иное, чем жратва, не могло и присниться. Подалиужин, мы отужинали, но никто из нас не поужинал. Отправились спать. Всю ночь, однако, ни я, ни дон Дьего не моглизаснуть. Он строил планы, как бы пожаловаться отцу и попросить вызволить егоотсюда, я же всячески советовал ему эти планы осуществить, хотя под конец исказал: - Сеньор, а уверены ли вы, что мы живы? Мне вот сдается, что в побоищес зеленщицами нас прикончили и теперь мы души, пребывающие в чистилище.Имеет ли смысл просить вашего батюшку спасать нас отсюда, если кто-нибудь невымолит нас молитвами и не вызволит за обедней у какого-нибудь особопочитаемого алтаря? В таких разговорах и в кратком сне минула ночь, и пришло времявставать. Пробило шесть часов, и Кабра призвал нас к уроку. Мы пошли иприступили к ученью. Зубы мои покрывал налет, цвет его был желтый, ибо онвыражал мое отчаяние. Велено было мне громко читать начатки грамматики, а ябыл столь голоден, что закусил половиною слов, проглотив их. Чтобы поверитьвсему этому, надо было послушать, что рассказывал мне слуга Кабры. Говорилон, что как-то на его глазах в дом этот привели двух фрисландских битюгов, ачерез два дня они уже стали так легки на бегу, что летали по воздуху.Привели столь же здоровых сторожевых псов, а через три часа из нихполучились борзые собаки. Как-то раз, по его словам, на страстной неделе удома Кабры сошлась и долго толкалась куча народа, из которой одни пыталисьпросунуть в двери свои руки, другие - ноги, а третьи старались и самипролезть внутрь. Кабра очень злился, когда его спрашивали, что это означает,а означало это, что из собравшихся одни страдали коростой, другие зудом вотмороженных местах и надеялись, что в этом доме болезни перестанут ихразъедать, так как излечатся голодом, ибо им нечего будет грызть. Уверял онменя, что все это истинная правда, а я, узнав порядки в этом доме, охотновсему поверил и передаю вам, дабы вы не усомнились в правдивости моегорассказа. Но вернемся к уроку. Кабра читал его, а мы повторяли его за нимхором. Все шло дальше тем же порядком, который я вам описал, только к обедув похлебку добавили сала, потому что кто-то когда-то намекнул ему, что такимспособом он докажет, что он из благородных. А добавка эта делалась таким образом: была у Кабры железная коробочка,вся в дырках, вроде перечницы. Он ее открывал, запихивал туда кусочек сала,снова закрывал, а потом подвешивал на веревочке в варившейся похлебке, дабычерез дырки просочилось туда немного жиру, а сало осталось бы до другогораза. Все же это показалось ему в конце концов расточительным, и он сталопускать сало в похлебку лишь на один миг. Можно представить себе, как существовали мы в таких обстоятельствах. Мыс доном Дьего дошли наконец до крайности и, не найдя ни одного способанасытиться, придумали не вставать утром с наших кроватей и решилисказываться больными, но только не лихорадкою, ибо при отсутствии ее обманнаш легко мог быть обнаружен. Головная боль или боль зубная мало чему моглипомочь, так что в конце концов мы заявили, что у нас болят животы и что вотуже три дня мы не можем никак облегчить их. Мы были уверены, что Кабра,скупясь на трату двух куарто, лечением нашим не займется. Дьявол, однако,устроил все иначе, ибо у Кабры оказалась клизопомпа, унаследованная им ототца, который был аптекарем. Узнав о нашем недомогании, он приготовил нампромывательное, а затем призвал семидесятилетнюю старуху, свою тетку,служившую ему сиделкой, и велел ей поставить нам несколько клизм. Начали с дона Дьего. Бедняга весь скрючился, и старуха, вместо тогочтобы влить содержимое внутрь, разлила все это между его сорочкой и спинойдо самого затылка, так что то, что должно было быть начинкой; сталоподливой. Юноша поднял крик, явился Кабра и, увидев, в чем дело, велелсначала взяться за меня, а потом уже вернуться к дону Дьего. Ясопротивлялся, но это не помогло. При содействии Кабры с помощниками,которые меня держали, старуха поставила мне клизму, содержимое коей,впрочем, я тут же вернул ей прямо в лицо. Кабра разозлился на меня ипообещал выгнать из своего дома, ибо убедился, что все это были толькоплутни. Я молил бога, чтобы он в гневе своем дошел до этого, но судьба моясего не захотела. Мы пожаловались дону Алонсо, но Кабра сумел его уверить, что мы говоримвсе это, только чтобы не учиться в пансионе. Поэтому мольбы ваши осталисьтщетными. Старуху Кабра взял к себе в дом готовить еду и прислуживатьвоспитанникам, а слугу рассчитал, потому что утром в одну из пятницобнаружил у него на камзоле хлебные крошки. Один господь ведает, чего мынатерпелись с этой старухой. Была она так глуха, что можно было охрипнуть,втолковывая ей что-либо, и к тому же почти совершенно слепа. Молилась ока непереставая, и в один прекрасный день четки ее порвались над обеденнымкотлом. Таким образом, нам был подан самый благочестивый суп, какой толькоприходилось вкушать мне в жизни. Одни недоумевали: - Что это? Никак черный горох? Видно; его привезли из Эфиопии. Другиепотешались: - Горох в трауре? Кто же это у них помер. Хозяину моему одно из этих зернышек попало в рот, и, пробуя егораскусить, он сломал себе зуб. По пятницам старуха угощала нас яичницами сосвоими сединами, так что яичницы эти могли выдавать себя за коррехидоров илиадвокатов. Взять угольную лопатку вместо разливательной ложки и подать настол бульон с угольями было для нее самым обычным делом. Тысячи раз находиля в похлебке каких-то червей, щепки и паклю которую она трепала. Все это шлов пищу, чтобы потом пробраться в наш желудок и наполнить его. Муки эти терпели мы до великого поста. Наступил пост, и в самом началеего захворал один из наших товарищей. Кабра, боясь лишних расходов,воздерживался звать доктора до тех пор, пока больной, уже ни о чем другом недумая, стал молить об отпущении грехов. Тогда был призван какой-то лекарь,который пощупал его пульс и заявил, что голод перехватил у него случайумертвить этого человека. Больному поднесли причастие, и бедняга, увидавего, сказал, хотя уже целые сутки как потерял дар слова: - Господи Иисусе Христе, только теперь, когда я вижу, что ты посетилсей дом, я начинаю верить, что нахожусь не в аду. Слова эти запечатлелись в моем сердце. Бедняжка умер, мы его весьмабедно похоронили, так как был он приезжий, и остались в крайнем угнетениидуха. В городе пошли толки об этом мрачном деле и наконец достигли ушей донаАлонсо Коронеля, а так как у него был только один сын, то он разуверился вобманчивых речах Кабры и стал питать больше доверия к доводам двух теней, вкоторые мы превратились в нашем бедственном положении. Он явился забрать насиз пансиона, и когда мы перед ним предстали, то все еще вопрошал, куда же мыдевались. Разглядев нас и не спрашивая больше ни о чем, он последнимисловами обругал лисенсиата-постника и велел доставить нас домой в портшезах.Мы попрощались с товарищами, и те, провожая нас своими взглядами ипомыслами, горевали так, как горюют остающиеся в алжирском плену, видя, каких покидают выкупленные тринитариями собратья. Глава IV О нашем выздоровлении и о том, как мы отправились учиться вАлькала-де-Энарес Доставили нас в дом дона Алонсо и с особой осторожностью, дабы нерассыпались наши кости, изглоданные голодом, уложили в кровати. Были позванысыщики, что бы найти на наших лицах глаза, которых у меня - так кактрудиться мне приходилось больше, а голод был совсем невообразимым, ибо яжил на положении слуги, - долгое время так и не могли обнаружить. Явилисьврачи и велели первым долгом лисьими хвостами вычистить пыль, набившуюся намв рот, как это делают с алтарными статуями, и в самом деле мы весьма ивесьма смахивали на аллегорическое изображение страдания; затем былопредписано кормить нас всякими вытяжками и мясными соками. Кто можетпредставить себе, какие плошки зажгли на радостях наши кишки при первомглотке миндального молока и при первом куске дичи! Все это для них ведь былоновостью. Врачи приказали в течение девяти дней не разговаривать громко внашей комнате, так как пустота наших желудков откликалась, как эхо, накаждое произнесенное слово. Благодаря этим и прочим предосторожностям сталимы понемногу приходить в себя и обретать дыхание жизни; но челюсти наши отслабости и долгого бездействия разучились открываться и закрываться, а кожана них стала дряблой и покрылась морщинами, и поэтому велено было каждыйдень растирать их ручкой пестика от ступки. Через сорок дней начали мыкое-как шевелить ногами, но все еще больше походили на тени других людей, ажелтизной и худобой своей напоминали святых пустынников. Целые дни мыпосвящали молитве и благодареньям бога за то, что он избавил нас от плена,моля его не допустить, чтобы еще какой-нибудь христианин попал в зверскиелапы жесточайшего Кабры. Если же за едою иной раз случалось нам вспомнить остоловании в проклятом пансионе, голод наш столь увеличивался, что это сразуотражалось на дневных расходах. Часто мы повествовали дону Алонсо, как,садясь за стол, Кабра распространялся о грехе чревоугодия, не ведая его самникогда в своей жизни. Дон Алонсо от души смеялся, когда мы рассказывали,как тот применял заповедь "не убий" к куропаткам, каплунам и ко всему тому,чем он не хотел нас кормить, а заодно и к голоду, ибо, судя по тому, как онпреуменьшал и сводил на нет наше питание, он почитал великим грехом нетолько заморить его, но и нанести ему какой бы то ни было ущерб. Так прошло три месяца, и наконец дон Алонсо надумал отправить своегосына учиться в Алькала всему тому, чего недоставало ему в знанииграмматических наук. Он спросил меня, поеду ли я с ним, я же, мечтая толькоо том, чтобы скорее покинуть места, где можно было услыхать имя ненавистногогонителя наших желудков, обещал служить его сыну так, как он в этом незамедлит убедиться. Кроме того, к нему был приставлен еще один слуга, вродедомоправителя, дабы ведать хозяйством и вести счет расходу денег, кои намбыли вручены в форме приказов на имя некоего Хулиана Мерлусы. Наши пожиткимы погрузили на телегу какого-то Дьего Монхе; пожитки эти состояли изхозяйского ложа, из двух складных кроватей - моей и второго слуги, которогозвали Томасом Барандой, далее - пяти матрацев и восьми простынь, восьмиподушек, четырех ковров, сундука с бельем и прочего домашнего скарба. Самимы разместились в карете и тронулись в путь вечерком, за час до наступлениятемноты, а немного за полночь добрались до навеки проклятого постоялогодвора в Виверосе. Хозяин его был мориск и вор. Никогда еще в жизни неприходилось мне видеть собаки и кошки, живущих в столь полном согласии, какв эту ночь. Встретил он нас весьма торжественно и вместе с возницами принашем багаже, с которыми успел договориться, ибо багаж наш прибыл за полчасадо нас, так как мы ехали тихо, приблизился к карете, подал мне руку, чтобыпомочь сойти с подножки, и осведомился, не еду ли я учиться. Я ответил ему,что еду. Он провел меня в свое заведение, где уже находились двежульнического вида личности, какие-то подозрительные девицы, священник,бормотавший молитвы, принюхиваясь к еде, старый и скупой купец, размышлявшийо том, как бы ему позабыть поужинать, и два нищих студента, изыскивающиеспособ, как бы что перехватить за чужой счет. Барин мой, войдя в харчевню,по неопытности своих молодых лет объявил во всеуслышание: - Сеньор хозяин, подайте, что там у вас имеется для меня и для моихслуг. - Все мы слуги вашей милости, - немедленно откликнулись двоепроходимцев, - и будем за вами ухаживать. Ну-ка, хозяин! Этот кабальероотблагодарит вас за все услуги, очищайте-ка вашу кладовку! Сказав это, один из них подошел к дону Дьего, снял с него плащ,разостлал его на скамье и пригласил: - Отдохните, ваша милость, сеньор мой. От всего этого у меня закружилась голова, и я почувствовал себяхозяином постоялого двора. В это время одна из нимф воскликнула: - Какмиловиден этот кавалер! Сразу видно, что он дворянин. Он едет учиться? А вы,ваша милость, его слуга? Я ответил им, что так оно и есть и что я и Баранда - действительнослуги этого кабальеро. Они полюбопытствовали узнать его имя, и не успел яего произнести, как к дону Дьего подскочил один из студентов и, чуть нерыдая, заключил его в самые крепкие объятия со словами: - О сеньор мой, дон Дьего! Кто бы сказал мне, что через десять лет узрюя вас таким, как сегодня! Несчастный я человек, ведь вы-то меня никак уж неузнаете! Дон Дьего был поражен, да и я также. Оба мы могли поклясться, чтоотроду его не видели. Другой его товарищ, всмотревшись в дона Дьего,обратился к своему приятелю: - Это не тот ли сеньор, об отце которого вы столь много мнерассказывали? Велико же ваше счастье повстречать и узнать его, хоть он таквырос, дай ему бог доброго здоровья! Тут он начал креститься. Кто бы не поверил им, что они действительнобыли свидетелями наших детских лет? Дон Дьего отнесся к нему с величайшейлюбезностью. Пока он осведомлялся о его имени, появился хозяин, разостлалскатерть и, учуя в воздухе какое-то мошенничество, сказал: - Погодите со всем этим! Успеете наговориться и после ужина, а то всепростынет. Тут один из бродяг подал всем стулья, а дону Дьего придвинул кресло.Другой притащил блюдо с едою. Студенты заявили: - Ужинайте, ваша милость, а мы, пока нам приготовят, что там найдется,будем вам прислуживать за столом. - Боже мой! - воскликнул тут дон Дьего. - Садитесь и вы, сеньоры, иугощайтесь. На это приглашение поспешили откликнуться оба проходимца, хотя к нимникто и не обращался: - Сейчас, сеньор, как только все будет готово! Видя, что одни были приглашены, а другие пригласили себя сами, ярасстроился и стал опасаться того, что в конце концов и произошло, ибостуденты, принявшись за салат, которого была подана порядочная порция,взглянули на моего хозяина и сказали: - Не подобает дамам оставаться без угощения в присутствии стользнатного кабальеро. Прикажите и им подать чего-нибудь. Дон Дьего, разыгрывая из себя учтивца, попросил к столу и дам. Теподсели и вместе с двумя студентами вскоре оставили на блюде только однусердцевинку кочешка, который и достался на закуску дону Дьего. Подавая емуэтот огрызок, проклятый студент заметил: - У вашей милости был дедушка, дядя моего отца, который при виде латукападал в обморок. Что за превосходный был человек! Сказав это, он похоронил в своей пасти целую булку, а его приятель -другую. Шлюхи же тем временем разделывались с хлебом, но кто больше всегопожирал, так это священник, - правда, только глазами. Тут за стол уселисьбродяги, прихватив половину зажаренного козленка, два хороших куска свининыи парочку вареных голубков. - А вы, отче, чего сидите в сторонке? - обратились они к священнику. -Подвигайтесь к нам и пользуйтесь. Наш благодетель дон Дьего всем намоказывает свою милость. Не успели они это сказать, как священник уже оказался за столом. ДонДьего, видя, как распоряжаются на его счет, забеспокоился. Они разделилимежду собой всю еду, а ему оставили косточки да крылышки. Остальноепроглотили священник и вся компания. Бродяги еще приговаривали: - Не кушайте так много, сеньор, чтоб не было вам худо. А чертов студент добавлял: - В особенности надо привыкнуть мало кушать для жизни в Алькала. Мы с Барандою молили бога внушить им хоть что-нибудь оставить на нашудолю. Когда же все было уничтожено и священник обсасывал косточки с чужихтарелок, один из жуликов спохватился и воскликнул: - Ах, грех какой! Мы ведь ничего не оставили слугам! Идите скорее сюда,а вы, сеньор хозяин, подайте им, что у вас найдется. Тут мгновенно подскочил к нему проклятый родственник моего барина - яимею в виду студента - и сказал: - Простите меня, ваша милость, сеньор идальго, но вы мало смыслите ввежливом обращении. Видно, вы плохо знаете моего двоюродного брата. Он самугостит своих слуг, как угостил бы и наших, если бы у нас таковые были. - И,обратившись к остолбеневшему дону Дьего, добавил: - Не сердитесь, вашамилость, что они так мало вас знают. Видя столь великое притворство, я про себя осыпал их бесконечнымипроклятиями. Столы были убраны, и все начали упрашивать дона Дьего ложиться спать.Он хотел рассчитаться за ужин, но его уверили, что на это хватит времени иутром. Потом они немного поболтали. Дон Дьего спросил, как зовут студента, итот ответил, что его зовут Педро Коронелем. Пусть в адском огне горит этотобманщик, где бы он ни оказался! Увидав спящего купца, он предложил: - Хотите позабавиться, ваша милость? Давайте сыграем какую-нибудь шуткус этим старичком. За всю дорогу он скушал только одну грушу, а сам ведьбогатейший человек. Бродяги одобрили: - Ловко придумано, сеньор лисенсиат, так ему и надо! Тогда студент подкрался к незадачливому старику, который продолжалспать, и вытянул у него из-под ног ковровый мешок. Развязав его, онобнаружил коробку и, как если бы это был военный трофей, подозвал всехприсутствующих. Мы подошли и, когда коробка была открыта, увидели, что в нейполно подслащенного крахмала. Студент вытащил весь крахмал, сколько его тамбыло, а вместо него наложил камней, деревяшек и всего что подвернулось подруку. Потом он туда опорожнился, поверх этой гадости положил еще несколькокусочков штукатурки, закрыл коробку и сказал: - Это еще не все, у него есть и бурдючок! Выпустив из бурдюка вино, он, распотрошив одну из подушек нашей кареты,набил его шерстью и паклей, полил все это вином и снова закрыл. После этоговсе разошлись, чтобы поспать оставшийся часок. Студент, запрятав коробку ибурдюк обратно в ковровый мешок и засунув старику в капюшон дорожного плащаогромный камень, отправился тоже на боковую. Наступил час отъезда, все проснулись, а старик все еще спал. Егоразбудили, но он никак не мог поднять свой плащ. Пока он рассматривал, в чемдело, хозяин напустился на него с криком: - Черт возьми! Ничего другого не нашли вы подхватить, кроме этогокамня! Что бы со мною было, господа, если бы я этого недоглядел! Ведь я ценюэтот камень дороже, чем в сто дукатов, потому что он помогает от болей вжелудке! Старик клялся и божился, что он вовсе и не прятал этот камень в свойплащ. В это время жулье подвело итог, и получилось у них шестьдесят реалов.Такой суммы не смог бы насчитать и сам Хуан де Леганес. Студенты сказали: - Ничего. Мы будем служить вашей милости в Алькала. Счет этот привел над в ужас. Мы закусили кое-чем, а старик взял своимешки и, дабы не было видно, что он оттуда вытаскивает, и не пришлось бы нис кем делиться, развязал их украдкой под плащом, схватил перемазанный каломкусочек штукатурки, отправил его в рот и стал жевать своими полутораоставшимися зубами, чуть-чуть их не сломав. Тут он начал плеваться и строитьгримасы от боли и омерзения. Все мы кинулись к нему, первым же приблизилсясвященник и спросил, что с ним приключилось. Старик стал припоминать сатануи бросил свои мешки. К нему подошел один из студентов и сказал: - Изыди, сатана! Крест перед тобою! Другой студент раскрыл молитвенник. Старика пытались уверить, что онодержим бесом, и в конце концов уверили настолько, что он сам это признал, азатем попросил позволения промочить горло. Получив разрешение, он вытащилсвой бурдюк, открыл его и налил в стаканчик немного вина, но оно выдавилосьиз бурдюка столь волосатым благодаря шерсти и пакле, что пить его былоневозможно. Тогда старик совсем потерял терпение, но, увидав вокруг себякорчившиеся от смеха лица, почел за благо промолчать и забраться в повозкувместе с бродягами и женщинами. Студенты и священник взгромоздились на осла,а мы разместились в карете. Не успели мы тронуться в путь, как на наспосыпались насмешки и всякие задиристые словечки. Хозяин постоялого двора сказал: - Сеньор новичок, еще немного такой выучки, и вы наберетесь ума. Священник добавил: - Я священник и рассчитаюсь с вами обеднями. Проклятый студент орал во всю глотку: - Сеньор двоюродный братец, в другой раз почесывайтесь тогда, когда васкусают, а не после! Другой же студент присовокупил: - Желаю вам подхватить чесотку, дон Дьего! Мы делали вид, что не обращаем на это никакого внимания, но один богзнает, как мы были злы. Наконец после таких происшествий добрались мы до Алькала, остановилисьв гостинице и весь день - мы прибыли в девять часов утра - подсчитывалистоимость вчерашнего ужина. Но так и не могли разобраться в наших расходах. Глава V о поступлении в университет, о поборах и о тех насмешках, что досталисьмне там, как новичку До наступления сумерек мы перебрались из гостиницы на снятую для насквартиру, которая находилась за воротами Сант-Яго, где кишмя кишелостудентами, хотя до нас в нашем доме их поселилось только двое. Хозяин нашоказался из числа тех, что веруют в господа бога из учтивости или полицемерию. Зовут таких людей морисками, и урожай на них весьма велик, как ина тех, у кого чрезмерно длинные носы, непригодные только к нюханью свинины.Говорю я все это, отдавая в то же время должное знатным людям, коих в томгороде, конечно, весьма много. Принял меня поэтому хозяин с такойнедовольной рожей, точно я был святым причастием. Сделал ли это он, дабывнушить нам с самого начала почтение, или же потому, что так свойственновсем ему подобным, ибо приходится иметь дурной нрав, если держишься дурнойверы, - не знаю. Мы разложили наши пожитки, устроили себе постели и всепрочее и всю ночь проспали. Наступило утро, и тут-то все проживавшие в нашемдоме студенты прямо в сорочках явились требовать патента у моего хозяина.Он, не понимая, в чем дело, спросил меня, что им нужно, а я тем временем, воизбежание всяких случайностей, устроился между двумя матрацами и лишьчуть-чуть высунул из-под них голову, что делало меня похожим на черепаху.Студенты попросили две дюжины реалов; по получении же таковых они поднялидьявольский гомон. - Да здравствует наш товарищ, и да будет он принят в наше содружество!- вопили они. - Пусть он пользуется всеми привилегиями и преимуществамистарого студента, да нападет на него чесотка, да ходит он весь в коросте, датерпит он голод, как и мы все! После этого - изволите видеть, какие это были привилегии! - студентывихрем спустились с лестницы, а мы тотчас же оделись и пошли в университет. Барина моего сразу взяли под свое покровительство несколькостипендиатов, знакомых его отца, и он отправился в свою аудиторию, а я,вынужденный начать свое учение на другом курсе и почувствовав себя одиноким,начал дрожать от страха. Вошел я во двор и не успел еще сделать первый шаг,как все студенты заметили меня и закричали: "Вот новичок!" Дабы скрыть своесмущение, я стал смеяться, но это не помогло, ибо человек десять студентовподошли ко мне и тоже начали смеяться. Тут мне пришлось - дай бог, чтобы этобыло в первый и последний раз! - покраснеть, ибо один из студентов, стоявшийрядом со мной, вдруг зажал себе нос и, удаляясь, воскликнул: - Видно, это Лазарь и собирается воскреснуть, так от него воняет! Тогда все стали от меня отходить, затыкая себе носы. Я, думая спастисвою шкуру, также зажал себе рукою нос и заметил: - Ваши милости правы: здесь очень скверно пахнет. Это их весьма рассмешило, и они, отойдя от меня, собрались числом чутьне до сотни. Они заметно наглели и, видимо, готовились к атаке. По тому, какони харкали, открывали и закрывали рты, я понял, что это готовятся мнеплевки. Тут какой-то простуженный ламанчец атаковал меня страшнейшим плевком,присовокупив: - Начинаю! Видя свою погибель, я воскликнул: "Клянусь богом, у..." Не успел япроизнести: "...бью!", как на меня посыпался такой дождь, что слов моих я немог докончить. Плевки у иных были так полновесны, что можно было подумать,будто они извергают на меня свою склизкую требуху; когда же у других во ртуиссякала влага, они прибегали к займу у своих ноздрей и так обстреливалименя, что плащ мой гремел, как барабан. Я закрыл лицо плащом, и он вскорестал белым, как яблоко на мишени; в него они и метили, и надо было видеть, скакой ловкостью попадали в цель. Меня словно снегом облепило, но тут одинпакостник, заметив, что лицо мое было защищено и еще не успело пострадать,подскочил ко мне, восклицая с великим гневом: - Довольно плевать! Не убейте его! Я и сам опасался этого и освободил из-под плаща голову, чтобыосмотреться. В тот же миг злодей, припасший в утробе своей добрый снаряд,обернулся ко мне тылом и залепил его прямо мне в глаза. Судите же теперь омоем несчастном положении! Тут вся орава подняла такой адский крик, чтоголова у меня пошла кругом. Судя по тому, что они извергли на меня из своихживотов, я полагаю, что, дабы не входить в изъян на лекарей и аптекарей, ониждали новичков, чтобы принять слабительное. Но и это показалось имнедостаточным. Они захотели наградить меня еще и подзатыльниками. Но некудабыло им меня ударить, иначе мучители мои рисковали перенести себе на рукиполовину украшений моего плаща, за мои грехи из черного ставшего белым. В конце концов они оставили меня. Еле-еле добрался я до своего дома. Ксчастью, дело было утром, и навстречу мне попалось только двое-троемальчишек, видимо не лишенных благородства, ибо они хлестнули меня толькопять-шесть раз жгутами и пошли себе дальше. Я вошел в дом, и мориск, увидевменя, стал хохотать и делать вид, точно собирается тоже плюнуть. Убоявшись,я сказал ему: - Смотрите, хозяин, я ведь не Ессе homo! {Се человек! (лат.)} Ни в коемслучае не должен был я это говорить, тогда он не обрушил бы мне на плечинесколько весьма ощутительных ударов гирями, которые были у него в руках. Сэтим поощрением я почти бездыханный взобрался по лестнице и потерял немаловремени, прежде чем нашел в себе силы снять плащ и сутану. Наконец яосвободился от них, швырнул их сушиться на крышу, а сам повалился накровать. Вернулся мой хозяин. Он понятия не имел о тошнотворном приключениисо мною и, видя, что я сплю, разозлился и принялся так сильно и стремительнотаскать меня за волосы, что еще немного - и я проснулся бы лысым. С криком ижалобными стонами вскочил я с кровати, а он еще в большем гневе обратился комне: - Хорошо же ты служишь мне, Паблос! Теперь ведь у нас другая жизнь. Услыхав, что у нас другая жизнь, я решил, что уже умер, и ответил: - Хорошо же вы меня жалуете, ваша милость, после всех моих несчастий!Посмотрите, что сталось с моей сутаной и плащом, которые служили носовымиплатками большим носам, чем были когда-либо виданы во время процессии настрастной неделе. И взгляните еще на мою спину. Тут я заревел. Видя мои слезы, дон Дьего поверил им, найдя сутану,рассмотрел ее, проникся ко мне состраданием и сказал: - Пабло, смотри в оба и не зевай. Береги сам себя, ибо нет здесь у тебяни папаши, ни маменьки. Я рассказал ему, как все было. Он велел мне раздеться и отправиться вмою комнату, где жило четверо хозяйских слуг. Я лег, выспался, а к вечеру, хорошо пообедав и поужинав, почувствовалсебя столь крепким, как будто бы ничего не произошло. Стоит, однако, разразиться над кем-нибудь несчастью, как оказывается,что бедам нет конца, ибо следуют они одна за другой, точно звенья цепи. Слуги явились ложиться спать и, поздоровавшись со мною, осведомились,не болен ли я часом, что лежу в кровати. Я рассказал им о случившемся, и онитут же, как будто не замышляя ничего дурного, начали креститься. - Даже у лютеран такого не приключилось бы! - говорили они. - Экаяпакость! Кто-то из них заметил: - Ректор виноват, что не прекращает таких безобразий. А вы узнали бывиновных? Я отвечал, что нет, и поблагодарил их за сочувствие. Тем временем ониразделись, улеглись, погасили свет; я заснул и увидел во сне, что нахожусь сотцом и братьями. Было часов двенадцать ночи, когда один из слуг разбудил меня, изо всехсил вопя: - Убивают, убивают! Разбойники! По его кровати в это время кто-то как будто ударял хлыстом. Я поднялголову и спросил: - Что там такое? Стоило мне только немного высунуться из-под одеяла, как по моей спинестала гулять здоровенная, точно плетка с хвостами, веревка. Я застонал,хотел подняться, другой слуга тоже стонал, а били меня одного. - Правый боже! - кричал я, но удары сыпались на меня столь часто, чтомне - покрывало с меня стащили - оставался один путь к спасению: забратьсяпод кровать. Так я и сделал, и вслед за тем остальные трое слуг тожепринялись вопить, а коль скоро все еще были слышны удары плетьми, то ярешил, что это кто-то чужой явился и разделывается со всеми нами. В этовремя мой проклятый сосед забрался ко мне на кровать, нагадил в нее, прикрылвсе это покрывалом и вернулся восвояси. Удары прекратились, все четверо,сердито ворча, выскочили из постелей и начали ругаться: - Что за безобразие! Это нельзя так оставить! Я все еще лежал под кроватью, скуля, как собака, попавшая междудверьми, и скрючившись, точно борзая в судорогах. Соседи мои сделали вид,что закрыли двери, я выбрался из моего прибежища и улегся на кровать,осведомившись, не причинили ли им какого-либо зла. Все они отчаянно стонали. Я устроился поудобней, завернулся в одеяло и снова заснул, а так как восне поворачивался с боку на бок, то, проснувшись, оказался по горло внечистотах. Когда все поднялись, я под предлогом полученных побоев решил неодеваться. Вряд ли нашлась бы даже дьявольская сила, которая сдвинула быменя тогда с места. Мне было стыдно, что ненароком, от страха и смущения, я,сам того не заметив, во сне сотворил подобную гадость. В общем, я чувствовалсебя и виноватым, и невиновным и не знал, как мне оправдаться. Товарищи моиподошли ко мне и, время от времени притворно морщась от боли, с самымучастливым видом стали расспрашивать о моем здоровье. Я отвечал, чточувствую себя совсем плохо, ибо меня здорово избили. Пробовал я разузнать уних, что бы это такое могло быть, и они отвечали: - Он от нас не удерет. Нам на него укажет математик. Пока оставим это впокое, а теперь давайте посмотрим, не ранены ли вы: уж что-то здорово выстонали. Говоря так, они начали стягивать с меня простыню в намерении совсемменя осрамить. В это время появился дон Дьего со словами: - Что же это такое, Паблос? С тобой нет сладу. Уж восемь часов, а тывсе валяешься. Вставай сейчас же, черт тебя побери! Все остальные, дабы еще больше меня надуть, рассказали дону Дьего обовсем происшедшем и просили разрешить мне еще поспать. Один из них заметил: - Если твой хозяин не верит, поднимись, Пабло! - и начал стаскиватьпростыню. Я уцепился за нее зубами, дабы не обнаружить скрытой под ней мерзости.Видя, что со мной не справиться, один из слуг воскликнул: - Черт возьми! Ну и вонь же здесь! Дон Дьего сказал то же самое, и это была сама истина. Тут они сталисмотреть, не забыли ли в комнате ночной горшок, иные уверяли, что этого неможет случиться, и наконец кто-то из слуг заметил: - Ничего себе положение для людей, которым учиться надо! Осмотрели постели, убрали их, чтобы проверить, что под ними, наконецсказали: - Это, верно, под кроватью у Паблоса. Перенесем-ка его на одну из нашихпостелей и посмотрим. Видя, что спасения нет и что мне не вырваться из их когтей, яприкинулся, будто бы у меня сердечный припадок, уцепился за кровать и сталкорчить рожи. Они же, зная мою тайну, схватили меня, восклицая: "Какоенесчастье!" Дон Дьего взял меня за средний палец, и в конце концов впятеромони меня подняли. Как только откинули простыни, в постели моей обнаружилидаже не голубят, а основательных голубей, и раздался такой громогласныйхохот, что у нас чуть не обвалился потолок. - Бедняга! - ломали дурака эти великие плуты; я же сделал вид, чтолишился чувств. - Дергайте его, ваша милость, посильнее за палец! Дон Дьего, думая помочь мне, дернул так сильно, что вывихнул его. Ониеще собирались перетянуть мне ляжки веревкой, приговаривая: - Бедняжка! Это с ним сталось, конечно, когда его хватил припадок. Кто передаст, что я пережил, сгорая от стыда, с вывихнутым пальцем ипод угрозой, что в довершение всего мне перетянут жгутом ноги!.. Наконец, изстраха, как бы они не приступили к этой жестокой операции, ибо они ужеперевязывали мне ляжку, я притворился, что пришел в себя. Как я ниторопился, злодеи, прекрасно понимавшие, что они делают, успели оставить накаждой ноге по рубцу в два пальца шириной. Наконец они отпустили меня сословами: - Господи Иисусе, ну и слабый же вы! Я плакал от досады, а они еще дразнили меня: - Нас менее беспокоит то, что вы обмарались, чем ваше здоровье,успокойтесь! Затем они снова уложили меня в постель, предварительно обмыв, иубрались. Оставшись один, я думал о том, что в Алькала за один день со мнойприключилось больше несчастий, чем за все то время, что я пробыл у Кабры. Кполудню я оделся, пообчистил, как мог тщательней, свою сутану и, выстирав еекак самое грязное тряпье, стал поджидать своего хозяина. Он пришел и спросило моем здоровье. Все сели обедать. Пообедал и я, но ел мало и неохотно.Потом, когда все собрались поговорить в коридоре, слуги, сначалапоиздевавшись надо мною, рассказали о своей проделке. Все долго потешалисьнад нею, а мне стало вдвойне стыдно, и я подумал: "Будь начеку, Паблос,берегись!" После этого я решил начать новую жизнь и с тех пор, подружившисьсо всеми, жил как среди братьев. Ни в классах, ни на университетском двореникто меня больше не обижал. Глава VI о жестокостях ключницы и о моих изворотах Пословица говорит, и говорит правильно: с волками жить, по-волчьи выть.Глубоко вдумавшись в нее, пришел я к решению быть плутом с плутами, и ещебольшим, если смогу, чем все остальные. Не знаю, преуспел ли я в этом, ноуверяю вас, ваша милость, что сделано мною для этого было все возможное.Прежде всего я заранее присудил к смертной казни и подвергал ей всех свиней,попадавших в наш дом, и всех цыплят, заходивших со двора в мою комнату.Однажды случилось, что к нам завернули два кабана столь совершенных статей,каких я не видывал в моей жизни. Я в это время резался в карты с другимислугами и, услыхав хрюканье, сказал одному из них: - Пойди посмотри, кто это хрюкает у нас в доме. Он посмотрел и доложил, что это два борова. Узнав об этом, я стольразгневался, что пошел к ним, назвал безобразием и нахальством привычкуявляться хрюкать в чужие дома и с этими словами, закрыв двери, проткнулгрудь каждого из них шпагою. Тут же мы их прикончили, а чтобы не было слышноих визга, сами орали во все горло, как будто бы пели хором, и они испустилидух на наших руках. Потом мы их выпотрошили, собрали кровь и поджарили их насоломенных подстилках на заднем дворе, так что, когда явились хозяева, всеуже было проделано, хоть и плохо, только вот из кишок мы не успели наделатькровяных колбас, хотя торопились так, что, по правде говоря, оставили в нихполовину содержимого. Об этой проделке узнали дон Дьего и домоправитель итак разозлились, что другим жильцам, которые не могли удержаться от смеха,пришлось за меня заступиться. Дон Дьего спрашивал, что я скажу, если меняпритянут к ответу и я попаду в руки правосудия, я же отвечал, что сошлюсь наголод - прибежище всех студентов, а если это не поможет, то расскажу, каксвиньи без спроса влезли к нам, как к себе домой, и я принял их за нашихсобственных. Эти оправдания вызвали общий смех, и дон Дьего заметил: - Поистине, Паблос, ты за словом в карман не лезешь! Нужно заметить, что хозяин мой был благочестив и честен, я же -изворотлив и плутоват, так что добродетели одного оттенялись порокамидругого, и наоборот. Ключница наша души во мне не чаяла, ибо мы с ней стакнулись, составивзаговор против запасов провизии. Я стал настоящим Иудой - хранителем казны ив этой должности воспылал невероятной страстью к утайке хозяйского добра. Вруках ключницы мясо не соблюдало правил риторики, ибо из большего делалосьменьшим, и если ей это удавалось, то вместо баранины она подсовывалакозлятину или овечье мясо, а если имелись под рукой кости, то о мясе не былои речи. Она варила какие-то чахоточные, совсем тщедушные похлебки, бульоны,из которых, если бы они застыли, можно было бы сделать хрустальные четки. Нарождество и на пасху, дабы отметить праздники, она, стараясь сделатьпохлебку пожирней, подбрасывала туда огарки сальных свечей. Хозяину в моемприсутствии она говорила: - Вот уж верно, не найти другого такого слуги, как Паблос, не будь онтолько так плутоват. Берегите его, ваша милость, ибо плутовство его можнотерпеть за его преданность. Он всегда приносит с рынка все самое лучшее. А я говорил про нее то же самое, и так мы надували весь дом. Когдапокупалось сразу много угля или сала, половину всего этого мы припрятывали,по мере надобности заявляя: - Умеряйте, господа, ваши расходы, ибо при такой расточительности намне хватит и королевского состояния. Вот уже нет ни угля, ни масла - такпоторопились они исчезнуть. Надо прикупить еще, и тогда все пойдет по-иному.Прикажите дать денег Паблосу. Деньги я получал, и мы им продавали удержанную нами часть, а из вновькупленного снова утаивали половину. Так мы поступали решительно со всем, аесли мне случалось купить что-нибудь на рынке за настоящую цену, то мы сключницей нарочно спорили и ссорились. Она восклицала, будто бы в сердцах: - Не говори мне, Паблос, что тут на два куарто салата! Я притворялся, будто плачу, поднимал крик и шел жаловаться моемухозяину, требуя, чтобы он послал домоправителя на рынок проверить цены и темсамым заткнуть рот ключнице, которая, дескать, нарочно наговаривает на меня.Домоправитель шел на рынок, устраивал проверку, все убеждались в моейчестности и оставались довольны моими стараньями и усердием ключницы. - Вот если бы Пабликос был столь же добродетелен, сколь и предан, -говорил дон Дьего домоправителю, весьма мною довольный, - все было бы оченьхорошо. Что вы о нем скажете? Мы же продолжали делать свое дело и сосали хозяина, как пиявки. Готовбиться об заклад, что вы, ваша милость, пришли бы в изумление от той суммыденег, какую мы выручили к концу года. Сумма эта была весьма велика, ноникто и не думал ее возвращать законным владельцам. Хотя ключницаисповедовалась и причащалась каждую неделю, но ей никогда не приходило вголову вернуть что-либо, и поступков своих она не стыдилась. Такой уж былаона святой человек. На шее у нее висели столь большие четки, что вместо нихлегче было таскать на себе вязанку дров. К четкам этим было прицепленомножество образков, крестиков, встречались там и зерна крупнее других - онислужили для молитв за души в чистилище. Она уверяла, что еженощно перебираетих все, молясь за своих благодетелей. Среди святых она насчитывала сто счем-то своих заступников, и, вправду сказать, ей нужна была помощь их всех,чтобы очищаться от своих прегрешений. Спала она в комнате над помещениеммоего барина и на сон грядущий бормотала больше молитв, чем какой-нибудьнищий слепец. Начинала она с "Судьи праведного", а заканчивала "Cunquibult"{Всякий, кто хочет (лат., искаж.).} и "Salve, Regina" {Радуйся [дословно:будь здорова], царица [небесная] (лат.)}. Читала она молитвы по-латыни, -нарочно, чтобы выставить напоказ свою простоватость, так как она их безбожноковеркала, отчего мы чуть не лопались со смеху. Обладала она и инымиталантами: потрафить всяким, желаниям и угождать разным вкусам, то есть,попросту говоря, быть сводней. Передо мной она оправдывалась тем, что это унее наследственное свойство, подобное дару французского короля исцелять отзолотухи. Ваша милость, быть может, решит, что мы с нею жили всегда в добромсогласии. Но кому не ведомо, однако, что друзья, коль скоро они корыстные,будут стремиться обмануть один другого? Ключница наша разводила на дворекур. Мне захотелось полакомиться одной из них. У этой курицы было двенадцатьили тринадцать уже порядочных цыплят, и вот однажды ключница стала созыватьих на кормежку, крича: "Пио, пио!" Услыхав этот зов, я закричал, в своюочередь: - Черт побери, хозяйка, убей вы человека или обворуй короля, я бы ещепромолчал, но промолчать о том, что вы тут делаете, нельзя! Горе и мне ивам! Узрев меня в столь крайнем и как будто бы непритворном волнении,ключница несколько встревожилась. - А что же, Паблос, я такого сделала? - спросила она. - Брось шутки ине огорчай меня. - Какие тут шутки, черт возьми! Я-то ведь не могу не дать знать обовсем этом инквизиции, иначе меня отлучат от церкви! - Инквизиции? - переспросила она и начала дрожать. - А разве я сделалачто-нибудь во вред нашей вере? - Похуже того, - отвечал я. - Лучше не шутите с инквизиторами, лучшепризнайтесь им, что вы оговорились по глупости, но не отпирайтесь отбогохульства и дерзости. - А если я покаюсь, Паблос, меня накажут? - со страхом спросила она. - Нет, - успокоил я ее, - тогда они дадут вам отпущение. - Так я каюсь, - сказала она, - только объясни мне - в чем, ибо сама яэтого не знаю, клянусь спасением души моих покойников. - Неужели вы этого не знаете? Уж не знаю, как и сказать вам,дерзость-то ваша меня прямо в ужас приводит. Разве вы не помните, чтопозвали цыплят: "Пио, пио", а Пио - это имя пап, викариев господа бога иглав церкви! Разве это малый грех? - Я и в самом деле так сказала, Паблос, - помертвев, призналась она, -но пусть не простит меня господь, если это было по злому умыслу. Я каюсь, аты подумай, нет ли какого способа избегнуть обвинения; ведь я помру, колипопаду в инквизицию. - Если вы поклянетесь перед святым алтарем, что не имели злого умысла,я, пожалуй, на вас и не донесу, но нужно, чтобы вы отдали мне тех двухцыплят, что вы кормили, подзывая святейшим именем первосвященников, а яотнесу их на сожжение одному слуге инквизиции, ибо они уже осквернены. Крометого, вы должны будете присягнуть, что никогда не повторите ничегоподобного. - Забирай же их, Паблос, сейчас же, - возрадовалась она, - а присягу япринесу завтра. - Плохо только то, Сиприана (так звали ключницу), - сказал я ей длявящего правдоподобия, - что в этом деле я сам подвергаюсь большой опасности.А вдруг инквизиция решит, что провинился-то я, да и наделает мненеприятностей? Лучше отнесите вы их сами, а то я, ей-богу, боюсь. - Пабло, - взмолилась она, - бога ради, смилуйся надо мной и отнеси ихсам, с тобой ничего не может приключиться. Я дал ей время как следует попросить меня и наконец сделал так, какхотел: забрал цыплят, спрятал их в своей комнате, прикинулся, что ушел содвора, а затем вернулся и сказал: - Все обошлось лучше, чем я думал, он было хотел пойти со мною, чтобывзглянуть на виновную, но я его ловко обдурил и все устроил. Она наградила меня тысячей поцелуев и еще одним цыпленком, а янаправился туда, где были уже спрятаны его товарищи, и заказал одномухарчевнику приготовить из них фрикасе, которое и было съедено в компаниидругих слуг. Ключница и дон Дьего, однако, дознались об этой проделке. Весьнаш дом был от нее в восхищении. Владелица же цыплят расстроилась чуть не досмерти и с досады едва не выдала все мои покражи и утайки, но ей все жепришлось умолчать. Видя, что отношения мои с ключницей ухудшаются, я, не имея большевозможности надувать ее, стал приискивать новые способы развлекать себя ипринялся за то, что студенты называют "хапаньем на лету". Тут со мной приключились забавнейшие происшествия. Шествуя как-то околодевяти часов вечера, когда прохожих уже бывает мало, по главной улицегорода, увидел я кондитерскую, а в ней на прилавке корзину с изюмом. Явскочил в лавку, схватил корзину и пустился наутек. Хозяин кинулся за мною,а за ним его приказчик и соседу. Таща тяжелую добычу, я понял, что хотярасстояние между нами и порядочное, но они меня непременно догонят, апотому, завернув за угол, уселся на корзину, поспешно прикрыл ногу плащом и,держась за нее обеими руками, прикинулся нищим и начал причитать: - Ой, как он отдавил мне ногу! Но, господи, прости ему. Преследователи, услыхав это, подбежали ко мне, а я стал бормотать "Радицарицы небесной" и то, что обычно говорят попрошайки, о недобром часе и оботравленном воздухе. Они попались на удочку и стали допытываться: - Не пробегал ли тут один человек, братец? - Пробежал до вас, - отвечал я, - и чуть не раздавил меня, хвалавсевышнему. Тут они бросились дальше в погоню, а я, оставшись один, дотащил корзинудо дому, рассказал о своей проделке, и, хотя все весьма ею осталисьдовольны, никто, однако, мне не поверил. Поэтому я пригласил всех наследующий вечер полюбоваться моим налетом на такой же короб, и онисобрались, но, увидев, что короба стоят в глубине лавки и что их нельзядостать с улицы руками, решили, что представление не состоится. К тому жехозяин, наученный горьким опытом владельца изюма, был начеку. Подойдя надвенадцать шагов к лавке, я выхватил порядочных размеров шпагу, вбежал тудас криком "Умри!" и сделал выпад, целясь прямо в торговца. Тот повалился на землю, моля отпустить его душу на покаяние, а япронзил шпагой один из коробов, подцепил его и был таков. Приятели моиобомлели от этой выходки и чуть не померли со смеху, когда лавочник сталпросить их освидетельствовать его, ибо он, дескать, вне всякого сомнения,ранен человеком, с которым только что повздорил. Но, оглядевшись и увидев,что при похищении короба соседние с ним оказались смещенными, он догадался,что стал жертвой надувательства, и начал без конца осенять себя крестнымзнамением. Признаюсь, редко что выходило у меня столь удачно. Приятели мои уверялипотом, что хватило бы меня одного, чтобы пропитать весь дом моими набегами,или, выражаясь более грубо, кражами. Будучи молод и видя, как восхваляют мои таланты и умение ловковыпутываться из всяких переделок, я пускался и на другие подвиги. Каждыйдень я притаскивал полный пояс кувшинов, которые выпрашивал у монахинь,чтобы напиться воды, но не возвращал обратно. Кончилось это, правда, тем,что мне перестали их одалживать без залога. Однажды я дошел до того, что пообещал дону Дьего и всем моим приятелямкак-нибудь украсть шпаги у ночного дозора. Мы сговорились и вышли все вместево главе со мною. Обнаружив дозор, я вместе с другим слугой подошел поближеи спросил с весьма встревоженным видом: - Стражи закона? Они ответили, что да. - А где коррехидор? Они сказали, что здесь. Тогда я преклонил колена и обратился к нему сречью: - Сеньор, в руках вашей милости - мое спасение, мое отмщение и великаяпольза для государства. Соблаговолите, ваша милость, выслушать два словечканаедине, и вам будет обеспечен изрядный улов. Он отошел в сторону, корчете уже схватились за шпаги, а альгуасилы - засвои дубинки, и я сказал ему: - Сеньор, я прибыл из Севильи следом за шестью величайшими злодеями насвете, грабителями и человекоубийцами. Один из них лишил жизни мою мать имоего брата, дабы их ограбить, чему я имею доказательства. Все они находятсяв сообществе - и это я слыхал от них самих - с каким-то французским шпионом,коего подослал, - тут я совсем понизил голос, - Антонио Перес. При этих словах коррехидор даже подскочил и заорал: - Где они? - В публичном доме, сеньор! Не медлите, ваша милость, души моей материи брата воздадут вам молитвами, а король - само собою... - Господи Иисусе! - заторопился тот. - Какое тут может бытьпромедление! Следуйте все за мною, дайте мне щит! - Сеньор, - тут я снова отвел его в сторону, - коли вы так будете себявести, то у вас ничего не получится. Сначала пусть все по одному войдут тудабез шпаг, ибо они сидят по комнатам с пистолетами и, заметив, что у васшпаги, какие бывают только у стражников, примутся стрелять. Лучше было бынапасть на них с кинжалами и похватать всех втихомолку, у нас для этогонароду предостаточно. План этот встретил одобрение коррехидора, жаждавшего схватитьпреступников. Мы подошли к указанному месту, и он велел всем попрятать шпагив траву, что росла на лугу у самого дома. Стражники так и сделали идвинулись дальше. Я пошел вслед за ними, предварительно научив своегоспутника, как только шпаги останутся без присмотра, схватить их и тащитьдомой, что и было сделано в один миг. Когда дозор входил в дом вместе сдругим людом, я нарочно замешкался, а затем дал тягу и помчался по переулку,ведущему к монастырю святой Анны, с такой быстротою, что меня не догнала быи гончая собака. Войдя в дом и никого там не обнаружив, кроме студентов ивсякого сброда, что, впрочем, одно и то же, стражники принялись искать меня,однако нигде не нашли и, заподозрив, в чем тут дело, бросились к своимшпагам, но тех уже и след простыл! Кто изобразит волнение, которое пережилив ту ночь ректор и коррехидор? Они обошли все дворы, всматривались во вселица, обыскивали все кровати, побывали и в нашем доме, а я, дабы меня неопознали, улегся в постель в ночном колпаке, взял в одну руку свечку, а вдругую - распятие, а рядом поставил вместо духовника одного из товарищей,который как бы помогал мне переселиться в другой мир. Остальные же запелиотходную. Явились ректор и стражники и, увидев подобное зрелище, ушли прочь.Им и в голову не пришло, что и на этот раз их провели за нос. Они никуда незаглянули, а ректор даже прочитал надо мною несколько слов молитвы иосведомился, могу ли я еще говорить. Ему ответили, что нет. После этого ониудалились в полном отчаянии, что не нашли никаких следов воровства. Ректорклялся и божился, что предаст в руки правосудия того, кто ему попадется, акоррехидор - что повесит его, будь он хоть сыном гранда. Я воскрес измертвых, и в Алькала до сих пор удивляются этой моей проделке. Дабы не удлинять рассказа, я не буду повествовать о том, как япревратил городской рынок в место столь небезопасное для торговцев, словноэто был густой лес, и как изъятым у стригачей сукном, у ювелиров и узеленщиц - ибо не мог я забыть обиды, нанесенной мне, когда я был королемпетухов, - поддерживал почти целый год наш очаг. Умолчу я и о той дани,которую я наложил на все окрестные огороды и виноградники. Все эти подвигистяжали мне славу самого ловкого и пронырливого пройдохи. Ко мне благоволиливсе кабальеро, и каждый из них стремился переманить меня к себе на службу,но я оставался верным дону Дьего, коего неизменно чтил за его ко мне великуюблагосклонность. Глава VII об отъезде дона Дьего, об известиях о смерти моих родителей и орешениях, которые я принял на будущее В это время дон Дьего получил от своего отца письмо, в которое быловложено послание ко мне моего дяди Алонсо Рамплона, человека, украшенноговсеми добродетелями и весьма известного в Сеговии своею близостью к деламправосудия, ибо все приговоры суда за последние четыре года исполнялись егоруками. Попросту говоря, был он палачом и настоящим орлом в своем ремесле.Глядя, как он работает, хотелось невольно, чтобы и тебя самого повесили.Этот самый дядя и написал мне из Сеговии в Алькала нижеследующее письмо, Письмо Сынок мой Паблос! (Он очень меня любил и так меня называл.) Превеликаязанятость моя в должности, препорученной мне его величеством, не дала мневремени написать раньше это письмо, ибо если и есть что плохое на короннойслужбе, то разве только обилие работы, вознаграждаемой, однако, печальнойчестью быть одним из королевских слуг. Грустно мне сообщать малоприятныевести. Батюшка твой скончался неделю тому назад, обнаружив величайшеемужество. Я свидетельствую это как человек, самолично ему в этом помогавший.На осла он вскочил, даже не вложив ногу в стремя. Камзол шел ему, точно былсшит на него, и никто, видя его выправку и распятие впереди него, неусомнился бы, что это приговоренный к повешению. Ехал он с превеликойнепринужденностью, разглядывая окна и вежливо приветствуя тех, кто побросалсвои занятия, чтобы на него поглазеть. Раза два он даже покручивал свои усы.Исповедников своих он просил не утомляться и восхвалял те благие напутствия,коими они его провожали. Приблизившись к виселице, он поставил ногу налестницу и взошел не столь быстро, как кошка, но нельзя сказать, чтобымедленно, а заметив, что одна ступенька поломана, обратился к слугамправосудия с просьбой велеть ее починить для того, кто не обладает егобесстрашием. Могу сказать без преувеличения, что всем он пришелся по душе.Он уселся наверху, откинул складки своего одеяния, взял веревку и набросилее себе на кадык. Увидев же, что его собирается исповедовать некий театинец,он обернулся к нему и сказал: "Я уже считаю себя отпетым, отче, а потомускорехонько прочтите "Верую" и покончим со всем этим", - видно, ему нехотелось показаться многоречивым. Так оно и было сделано. Он попросил менясдвинуть ему набок капюшон и отереть слюни, что я и исполнил. Вниз онсоскочил, не подгибая ног и не делая никаких лишних движений. Висел же онстоль степенно, что лучшего нельзя было и требовать. Я четвертовал его иразбросал останки по большим дорогам. Один господь бог знает, как тяжело мнебыло видеть, что он стал даровой пищей для ворон, но думаю, что пирожникиутешат нас, пустив его останки в свои изделия ценою в четыре мараведи. Оматушке твоей, хоть она пока и жива, могу сообщить примерно то же самое, ибовзята она толедской инквизицией за то, что откапывала мертвецов, не будучизлоречивой. Говорят также, что каждую ночь она прикладывалась нечестивымлобызаньем к сатане в образе козла. В доме у нее нашли ног, рук и череповбольше, чем в какой-нибудь чудотворной часовне; наименее же тяжкое изпредъявляемых ей обвинений - это обвинение в подделывании девственниц.Говорят, что она должна выступить в ауто в троицын день и получить четырестасмертоносных плетей. Весьма печально, что она срамит всех нас, а вособенности меня, ибо в конце концов я слуга короля и с такими родичами мнене по пути. Тебе, сынок, осталось кое-какое наследство, припрятанное твоимиродителями, всего около четырехсот дукатов. Я твой дядя, и все, что я имею,должно принадлежать тебе. Ввиду этого можешь сюда приехать, и с твоимзнанием латыни и риторики ты будешь неподражаемым в искусстве палача.Отвечай мне тотчас же, а пока да хранит тебя господь и т. д. Не могу отрицать, что весьма опечалился я нанесенным мне новымбесчестием, но отчасти оно меня и обрадовало. Ведь родительские грехи, скольвелики бы они ни были, утешают детей в их несчастьях. Я поспешил к дону Дьего, занятому чтением письма своего отца, в которомтот приказывал ему вернуться домой и, наслышавшись о моих проделках, велелне брать меня с собою. Дон Дьего сообщил, что собирается в путь-дорогу,рассказал об отцовском повелении и признался, что ему жаль покидать меня. Яжалел еще больше. Предложил он устроить меня на службу к другому кабальеро,своему другу, а я на это только рассмеялся и сказал: - Другим я стал, сеньор, и другие у меня мысли. Целю я повыше, и иноемне нужно звание, ибо если батюшка мой попал на лобное место, то я хочупопытаться выше лба прыгнуть. Я рассказал ему, сколь благородным образом помер мой родитель, как егоразрубили и пустили в оборот и что написал мне обо всем этом мой дядя-палач,а также и о делах моей матушки, ибо ему, поскольку он знал, кто я такой,можно было открыться без всякого стыда. Дон Дьего весьма опечалился испросил, что я намерен предпринять. Я поделился с ним своими замыслами, ипосле всего этого на другой день он в глубокой скорби отправился в Сеговию,а я остался дома, всячески скрывая мое несчастье. Я сжег письмо, дабы оно непопало кому-либо в руки, если потеряется, и стал готовиться к отъезду стаким расчетом, чтобы, вступив во владение своим имуществом и познакомившисьс родственниками, тотчас же удрать от них подальше. Глава VIII о путешествии из Алькала в Сеговию и о том, что случилось, со мною впути до Рехаса, где я заночевал Пришел день моего расставания с наилучшей жизнью, которую я когда-либовел. Одному богу ведомо, что перечувствовал я, покидая моих приятелей ипреданных друзей, число коих было бесконечно. Я распродал для дорожныхрасходов все свои припрятанные пожитки и с помощью разных обманов собралоколо шестисот реалов. Нанял я мула и выехал из дому, откуда мне оставалосьтолько забрать свою тень. Кто поведает мне печаль сапожника, поверившего мне в долг, воплиключницы из-за наших расчетов и ругань хозяина, не получившего квартирнойплаты? Один сокрушался, говоря: "Всегда я это предчувствовал", другой: "Незря твердили мне, что он мошенник". Словом, я уехал, столь удачнорассчитавшись со всем населением города, что одна половина его по моемотъезде осталась в слезах, а другая смеялась над ее плачем. Дорогой я развлекал себя мыслями обо всем этом, как вдруг, миновавТороте, нагнал, какого-то человека, ехавшего верхом на муле. Человек этот свеликим жаром что-то доказывал сам себе и был так погружен в свои мысли, чтоне заметил меня даже тогда, когда я с ним поравнялся. Я обратился к нему сприветствием, он ответил; тогда я спросил его, куда он едет, о том жеспросил и он меня, и, обменявшись ответами, мы принялись рассуждать, затеютли турки войну и каковы силы нашего государя. Спутник мой начал объяснятьмне, каким способом можно завоевать Святую землю и завладеть Алжиром. Изэтих объяснений я понял, что он помешан на делах государственных иправительственных. Мы продолжали беседовать о том, о сем, как это полагаетсяу бродячих людей, и наконец добрались до Фландрии. Тут спутник мой сталвздыхать. - Это государство стоит мне больших расходов, чем королю, - промолвилон, - ибо вот уже четырнадцать лет, как вожусь я с одним проектом, которыйхоть и неисполним, но привел бы все в порядок, если бы его можно былоосуществить. - Какой же это проект, - полюбопытствовал я, - и почему оннеосуществим, несмотря на столь великие его выгоды? - А кто сказал вам, ваша милость, - возразил мой собеседник, - что оннеосуществим? Он осуществим, но не исполняется, а это совсем не одно и тоже, и если это вам не будет в тягость, я бы поведал, в чем тут секрет. Всвое время, впрочем, вы это узнаете, ибо я собираюсь теперь напечатать еговместе с другими моими сочинениями, в коих я, между прочим, указываю королюдва способа завоевать Остенде. Я попросил его изложить мне эти два способа, и он, вытащив из кармана ипоказав мне большой план неприятельских и наших укреплений, сказал: - Вы видите ясно, ваша милость, что вся трудность заключается в этомкусочке моря. Ну вот, я и велел бы высосать его при помощи губок и убратьпрочь. На эту глупость я разразился хохотом, а он, взглянув на меня, заметил: - Все, кому я это рассказывал, приходили в такой же восторг, как и вы. - Ваша идея, - ответил я, - столь нова и столь тщательно обдумана, чтов этом я нимало не сомневаюсь. Примите только во внимание, ваша милость, чточем больше вы будете высасывать воду, тем больше нагонит ее с моря. - Море этого не сделает, - возразил он, - ибо я его считаю весьмаистощившимся, и остается лишь приступить к делу, а кроме того, я придумалспособ углубить его поодаль на двенадцать человеческих ростов. Я не осмелился возражать ему из страха, чтобы он не принялся излагатьмне способ спустить небо на землю. Никогда еще в жизни не доводилось мневидеть такого чудака. Он сообщил мне, что изобретения Хуанело ничего нестоят и что сейчас он сам разрабатывает проект, как поднимать воду из Тахо вТоледо более легким способом, и на мой вопрос, как именно, сказал, чтоспособ этот заключается в заклинании. Слыхана ли была на свете такая чушь,ваша милость? Наконец он объявил мне: - Я и не думаю привести все это в исполнение до тех пор, пока король непожалует мне командорства, которое мне вполне подойдет, ибо я происхожу издостаточно знатного рода. В таких беседах прошел путь до Торехона, где он покинул меня, ибо ехалтуда навестить какую-то свою родственницу. Помирая со смеху от тех проектов, которыми занимал свое время мойспутник, я направился далее, как вдруг еще издали увидел посланных мне богоми счастливым случаем мула без седока и спешившегося около него всадника,который, уставившись в книгу, чертил на земле какие-то линии и измерял ихциркулем. Он перескакивал и перепрыгивал с одной стороны дороги на другую ивремя от времени, скрестив пальцы, проделывал какие-то танцевальныедвижения. Признаюсь, за дальностью расстояния я сначала принял его зачернокнижника и даже не осмеливался к нему подъехать. Наконец я решился. Онзаметил меня, когда я уже был близко от него, захлопнул книгу и, пытаясьвдеть ногу в стремя, поскользнулся и упал. Я помог ему подняться, а онобъяснил мне: - Я плохо рассчитал центр соотношения сил, чтобы сделать правильнуюописывающую дугу при восхождении. Уразумев его речь, я пришел в смущение тем более законное, что ондействительно оказался самым сумасбродным человеком из всех, когда-либорожденных женщиной. Он спросил, направляюсь ли я в Мадрид по прямой или поокружно-изогнутой линии, и я, хоть и не понял этого вопроса, поспешилответить, что по окружно-изогнутой. Тогда он поинтересовался, чья рапирависит у меня на боку. Я ответил, что моя собственная. Он посмотрел на нее исказал: - У таких рапир поперечина у рукояти должна была бы быть гораздобольше, чтобы легче было отражать режущие удары, приходящиеся на центрклинка, - и завел тут такую длинную речь, что в конце концов заставил меняспросить, чем он занимается. Он пояснил, что является великим мастеромфехтования и может доказать это в любых обстоятельствах. Еле сдерживая смех, я сказал ему: - А я, признаться, увидав вас издали, по первости решил, что вы колдун,чертящий магические круги. - А это, - обменил он мне, - я исследовал обман с большим переходом начетверть окружности так, чтобы одним выпадом уложить противника, не оставивему ни единого мига для покаяния, дабы он не донес, кто это сделал. Приемэтот я хотел обосновать математическим путем. - Неужели для этого нужна математика? - спросил я его. - И не только математика, - ответил он, - но и богословие, философия,музыка и медицина. - Что касается медицины, я нисколько не сомневаюсь в этом, раз делоидет о человекоубийстве. - Не шутите, - возразил он мне, - я сейчас изучаю парад при помощиширокого режущего удара, заключающего спиральное мулине. - Из того, что вы мне говорите, я все равно ни слова не понимаю. - Все это разъяснит вам, - успокоил он меня, - вот эта книга, именуемая"Величие шпаги", книга весьма хорошая и содержащая в себе истинные чудеса. Ачтобы вы всему этому поверили, в Рехасе, где мы сегодня с вами остановимсяна ночлег, я покажу вам чудеса при помощи двух вертелов. Можете несомневаться, что всякий, кто изучит эту книгу, убьет кого ему будет угодно.Ее написал, само собой разумеется, человек великой учености, чтобы несказать больше. В подобных разговорах добрались мы до Рехаса и спешились у дверейкакой-то гостиницы. Он, видя, как я схожу с мула, поспешил громко крикнуть,чтобы я расставил ноги сначала под тупым углом, а затем свел их кпараллелям, дабы опуститься перпендикулярно к земле. Заметив, что я смеюсь,хозяин гостиницы также расхохотался и спросил, не индеец ли, часом, этоткабальеро, что столь чудно выражается. Я думал, что сойду с ума от смеха, афехтовальщик подошел к хозяину и обратился к нему с просьбой: - Дайте мне, сеньор, два вертела для двух-трех геометрических фигур, яих вам незамедлительно возвращу. - Господи Иисусе! - воскликнул хозяин. - Давайте, ваша милость, этифигуры сюда, и жена моя вам их зажарит, хоть я и не слыхал никогда про такихптиц. - Это не птицы! - Тут спутник мой обратился ко мне: - Что вы скажете,ваша милость, о таком невежестве! Давайте сюда ваши вертела. Они нужны мнетолько для фехтования. Быть может, то, что я проделаю у вас на глазах,принесет вам больше пользы, чем все деньги, что заработали вы за всю жизнь. Вертела, однако, были заняты, и нам пришлось удовольствоваться двумяогромными поварешками. Никогда еще не было видно ничего столь достойногосмеха. Фехтовальщик подпрыгивал и объяснял: - Меняя место, я сильно выигрываю, ибо под этим углом могу атаковатьпротивника в профиль. Чтобы парировать его удар в среднем темпе, мнедостаточно замедленного движения. Таков должен был быть колющий удар, атакой вот режущий. Он и на милю не приближался ко мне, а вертелся вокруг со своей ложкой,а так как я спокойно оставался на месте, то все его выпады походили на вознюкухарки около горшка с убегающим на огне супом. - Вот это настоящее фехтование, - заметил он, - а не те пьяныевыкрутасы, которые выписывают и коим учат всякие жулики под видом мастеровшпаги, ибо они умеют только пить горькую. Не успел он договорить эти слова, как из соседней комнаты вышелздоровенный мулат с оскаленными зубами в широченной, точно привитой кзонтику шляпе, в колете из буйволовой кожи под расстегнутой куцей курткой,увешанной лентами, кривоногий, точно орел на императорском гербе, сфизиономией, отмеченной per signura crucis de inimicis suis {Крестнымзнамением врагами его (лат.)}, острой бородкой, усами, торчащими какперекладина на рукояти меча, и со шпагой, украшенной более частой решеткой,нежели решетки в приемных женских монастырей. Мрачно уставя глаза в пол, онсказал: - Я дипломированный маэстро фехтования и клянусь солнцем, согревающимхлеба, что изрежу на куски каждого, кто плохо отзывается о людях моейпрофессии. Видя, какой оборот принимает дело, я встал между ними и принялсяуверять маэстро, что разговор наш его не касался и что ему нечего обижаться. - Так пусть берет шпагу, если она у него имеется, бросит ложки, и мыпосмотрим, кто владеет настоящим искусством! Тут мой незадачливый спутник открыл книгу и громко заявил: - Про это написано в данной книге, а напечатана она с дозволениякороля, и я буду доказывать, что все в ней истинная правда, и с ложкой и безложки, и здесь и в любом ином месте. Если же нет - давайте измерим. - Тут ондостал циркуль и начал: - Этот угол - тупой... Тогда новоприбывший маэстро, вытаскивая шпагу, сказал: - Я не знаю ни Угла, ни Тупого и в жизни своей не слыхивал такихпрозвищ, но вот этой шпагой я разрежу вас на кусочки. Тут он набросился на моего беднягу и начал наносить ему удары, а тотпустился в бегство, прыгая по всему дому и крича: - Он не сможет меня ранить, ибо я могу разить его в профиль! Я, хозяин и все присутствующие утихомирили их, хотя я едва могпошевелиться от смеха. Несчастного отвели в его комнату, где поместился и я. Все обитателигостиницы отужинали и легли спать, а он в два часа ночи поднялся с кровати ив одной рубашке стал бродить в потемках по комнате, время от временивытворяя какие-то прыжки и бормоча на своем геометрическом языке всякуюерунду. Не удовольствовавшись тем, что это меня разбудило, он спустился кхозяину, чтобы забрать у него свечку, ибо, по его словам, нашел верную точкудля нанесения колющего удара через радиус в хорду. Хозяин послал его ко всемчертям за то, что тот потревожил его сон, и обозвал сумасшедшим. Тогдафехтовальщик поднялся ко мне и предложил, если я захочу встать с кровати,показать мне изумительный прием, который он придумал против турок с ихятаганами, присовокупив, что в ближайшее время отправится обучать короля,дабы прием этот послужил на пользу католикам. Тем временем наступило утро;мы все оделись, заплатили за постой, помирили нашего сумасброда с мулатом, итот, прощаясь с ним, заметил, что книга моего спутника, конечно, хороша, ночто по ней мастерству не научишься, а скорее сойдешь с ума, ибо большинствони аза в ней не поймет. Глава IX о том, что произошло при встрече с одним поэтом по дороге в Мадрид Я двинулся по направлению к Мадриду, а фехтовальщик простился со мною,так как ехал другой дорогой, уже отдалившись на порядочное расстояние, он сбольшой, однако, поспешностью вернулся и, громко окликнув меня, прошепталмне на ухо в открытом поле, где нас и так никто не слыхал: - Умоляю, сеньор, не открывайте никому тех глубочайших тайнфехтовального искусства, которые я вам сообщил. Храните их про себя, ведь вычеловек с умом. Я пообещал ему так и сделать. Он повернулся и поехал прочь, а япосмеялся над его удивительными тайнами. Так я проехал больше мили, не повстречав ни души. Ехал я, обдумывая ипередумывая то великое множество трудностей, кои стоят на пути чести идобродетели, ибо я должен был сначала скрыть, сколь малая толика совершенствукрашала моих родителей, а затем украсить себя оными в той степени, чтобы ихслава не перешла на меня. Мысли эти казались мне столь достойными, что яблагодарил за них сам себя и думал: "Больше всего я должен быть доволенсамим собой, так как не у кого было мне научиться добродетели, коей людиобычно научаются у своих предков". Я все еще продолжал рассуждать и размышлять, как вдруг столкнулся содной престарелой особой духовного звания, следовавшей верхом на муле помадридской дороге. У нас с ним завязалась беседа, и он спросил меня, откудая еду. Я сказал, что из Алькала. - Да проклянет господь, - воскликнул он, - столь гнусных людей, коиминаселен этот город, ибо среди них нет ни одного просвещенного человека. Я полюбопытствовал, почему так худо отзывается он о городе, в которомсобрано столько ученейших мужей, и он в большом гневе ответствовал мне: - Ученейших! Столь ученых, скажу я вашей милости, что вот ужечетырнадцать лет, как я сочиняю в Махалаонде, где состою сакристаном,песнопения к празднику тела господня и к рождеству, а они не удосужилисьотметить наградой ни одного моего стишка. А чтобы вы, ваша милость,убедились в их несправедливости по отношению ко мне, я вам кое-что почитаю.Убежден, что я доставлю вам удовольствие. Мучиться нетерпением он меня не заставил и тут же обрушил на меня целыйпоток вонючих строф. По этой первой вы можете составить себе мнение, каковыбыли остальные. Пастухи, не прелестная ль шутка, Что снисходит до наших желудков Тот, кто всех непорочнее агнцев? Святой Корпус Кристе, Из пречистых пречистый, Днесь спускается в чрево испанцев. Пусть то поводом будет для танцев! Заиграй, сакабуча, Чтоб отметить сей случай, И да вторят свирель ей и дудка! Пастухи, не прелестная ль шутка, И Т. Д. {Стихи даны в переводе И. Лихачева} - Что лучшее мог бы сочинить сам изобретатель острословия? - спросилон. - Обратите внимание, сколь много тайн заключает в себе одно только этослово: "пастухи". Оно стоило мне больше месяца работы. Здесь я не мог уже сдержать смеха, который с клокотанием вырывался уменя из глаз и из ноздрей, и, давясь от хохота, сказал: - Удивительные стихи! Но я только позволю себе спросить, почему вашамилость употребила выражение "святой Корпус Кристе"? Ведь Corpus Christi -тело господнее - это не святой, а день установления таинства причастия. - Вот это мило! - ответил он мне со смехом. - Да я вам покажукалендарь, и вы увидите - закладываю свою голову, - что это канонизированныйсвятой! Я не мог спорить с ним из-за душившего меня при виде столь неслыханногоневежества смеха, но все же признал, что стихи достойны любой награды и чтомне не доводилось до сих пор читать или слышать столь изящное произведение. - Не доводилось? - подхватил он. - Так послушайте же, ваша милость,небольшой отрывок из книжечки, которую я сочинил в честь одиннадцати тысячдев-мучениц, из коих каждой я посвятил по пятидесяти октав. Это удивительноепроизведение! Дабы уклониться от выслушивания стольких миллионов октав, я умолил егоне читать мне божественных стихов, и тогда он принялся мне декламироватькомедию, в которой было больше хорнад, чем в пути до Иерусалима. Он пояснилмне: - Эту комедию я сочинил в два дня, и это у меня черновик. Комедия занимала собою до пяти дестей бумаги, и называлась она "Ноевковчег". В ней действовали петухи, мыши, лошади, лисицы и кабаны, как вбаснях Эзопа. Я похвалил ее замысел и выполнение, на что он ответил мне: - Это все моя выдумка, и другой такой комедии нет на всем свете. Самоеважное - это ее новизна, и если мне удастся поставить ее на сцене, то этобудет великое событие. - Как же можно будет играть ее на сцене, - полюбопытствовал я, - если вней должны выступать животные, которые ведь не умеют говорить? - В этом и состоит трудность, - ответил он, - а не будь ее, разве моглобы поспорить с ней какое-либо другое произведение? Впрочем, я подумаю о том,чтобы поручить исполнять ее попугаям, сорокам и дроздам, - они ведь умеютговорить, а в интермедиях мы займем обезьян. - Да, конечно, это будет великое произведение. - У меня есть и другие, еще более великие, - не унимался он. - Их янаписал для одной женщины, в которую я влюблен. Полюбуйтесь-ка на девятьсотодин сонет и двенадцать редондилий, - все это выглядело так, будто онразменивает эскудо на мараведи, - кои я сложил к ногам моей дамы. Я спросил его, видал ли он их в природе. Он ответил, что его сан этогоему не позволил, но что сонеты его их прозревали. По правде говоря, хотя мнеи было забавно его послушать, но я убоялся такой массы плохих стихов, апотому начал переводить разговор на другие предметы и заметил, что вижузайцев. - Так я вам начну, - живо подхватил он, - с того стиха, где я сравниваюее с этими зверьками. И тотчас же начал. Я, чтобы отвлечь его, спросил: - Видите вы, ваша милость, вон те звезды, что заметны и днем? На это он отвечал: - А вот я закончу этот сонет и прочту вам тридцать третий, где ясравниваю ее со звездой. Но оценить его можно только тогда, когда вы знаете,с какой целью они все написаны. Я весьма опечалился, поняв, что нельзя ничего назвать и ни о чемупомянуть, по поводу чего он не сочинил бы какой-нибудь глупости, но, видя,что мы приближаемся к Мадриду, возрадовался всей душой, ибо понадеялся, чтотеперь он замолчит от стыда. Но случилось наоборот, так как, желая обратитьна себя внимание, он при въезде в город только возвысил свой голос. Я умолялего прекратить эту декламацию и предупреждал, что если дети пронюхают в немпоэта, то не останется ни одной кочерыжки, которая бы своим ходом непонеслась нам вдогонку, ибо поэты объявлены сумасшедшими в некой прагматике,изданной одним из их собратий, удалившимся от занятий поэзией в доброчиннуюжизнь. Он, весьма взволновавшись, попросил меня прочесть ему эту прагматику,если она у меня имеется. Я пообещал сделать это в гостинице. Мы направилиськ той из них, где он имел обыкновение останавливаться, и натолкнулись у еедверей на целую дюжину слепцов. Одни узнали его, видимо, по запаху, другие -по голосу и громко его приветствовали. Он обнял каждого из них, и тогда однистали просить у него побуждающую к щедрости молитву праведному судье,писанную торжественными и нравоучительными стихами, другие - молитву за душив чистилище. Они тут же принялись торговаться. Получив от каждого по восьмиреалов задатку, он попрощался с ними и сказал: - Эти слепцы приносят мне больше трехсот реалов дохода. С позволениявашей милости, я теперь ненадолго уединюсь, дабы сочинить для них кое-что, апотом, после обеда, послушаем прагматику. О, несчастная жизнь! Ибо нет никого несчастнее безумцев, которыезарабатывают себе на пропитание своим собственным сумасшествием! Глава X о том, что я делал в Мадриде и что случилось со мною вплоть до прибытияв Сереседилью, где я и заночевал Стихотворец уединился на некоторое время, чтобы заняться сочинениемвсякой ереси и глупостей для слепцов. Тем временем наступил час обеда. Мыпообедали, и тотчас же поэт попросил меня прочесть прагматику. Не будучизанят ничем другим, я достал ее, прочитал и теперь помещаю здесь, ибо онапоказалась мне соответствующей тому, что автор ее поставил себе цельюобличить. Гласила она следующее: ПРАГМАТИКА РАЗОБЛАЧИТЕЛЬНАЯ ПРОТИВ ПОЭТОВ СКУДОУМНЫХ, МНОГОРЕЧИВЫХ И ЛИШЕННЫХ ИЗЮМИНКИ Заглавие это вызвало у сакристана взрыв самого громкого, какой толькораздавался в мире, хохота, и он сказал: - Раньше бы сказал, в чем дело! А то я, ей-богу, подумал, что этот указкасается меня, а выходит, что он относится только к поэтам без изюминки. Эти слова его весьма умилили меня, ибо он произнес их так, словно унего кладовые ломились от сабзы и кишмиша. Я опустил вступление и сталчитать прямо с первого пункта, где значилось: - "Принимая во внимание, что тот род пресмыкающихся, коих именуютпоэтами, - наши ближние и христиане, хотя и плохие, ввиду того, что оникруглый год заняты обожанием бровей, зубов, шелковых лент, волос и туфелек,совершая к тому же еще большие прегрешения, повелеваем, чтобы на страстнойнеделе все площадные поэты и песельники были собираемы, подобно женщинампредосудительного поведения, порицаемы за их ошибочный образ жизни иувещеваемы обратиться на истинный ее путь. Местом для этого назначаютсяисправительные дома. Item: принимая во внимание обилие жару в не знающих прохлады стихахпоэтов, иссушенных, как изюм, бесчисленными солнцами и светилами, кои идутна их сочинительство, обязываем их к строгому молчанию по поводу небесныхявлений, определив месяцы, запретные для муз, подобно тому, как существуютзапретные месяцы для охоты и рыбной ловли, дабы не исчерпать природныезапасы и вышепоименованных. Item: принимая во внимание, что адская секта людей, осужденных навечный консептизм, разрушителей слов и извратителей мысли, заразила своейпоэтической лихорадкой и женщин, объявляем, что сия последняя напасть естьсправедливое возмездие за то зло, которое причинила Адаму прародительницанаша Ева. А поелику век наш оскудел и испытывает нужду в драгоценностях,повелеваем стихотворцам сжечь свои сочинения, подобно старым бахромам, дабыизвлечь из них сии благородные металлы, ибо в большинстве стихов они дамсвоих превращают в некие подобия статуй Навуходоносора, из всевозможныхметаллов изваянных". Тут мой сакристан не стерпел и, вскочив, воскликнул: - Еще и достояния нашего лишить нас хотят! Бросьте читать дальше, вашамилость. Ибо если дело дошло до этого, я поеду к папе и растрачу все, что уменя есть. Неужели же мне, духовной особе, прилично перенести подобноеоскорбление? Я докажу, что стихи поэта духовного сана не подчиняютсяподобной прагматике. Сейчас же иду подавать жалобу в суд! Меня разбирал смех, но, дабы не задерживаться - было уже поздно, - ясказал ему: - Сеньор мой, эта прагматика написана шутки ради, она не имеет ни силы,ни обязательности, ибо не исходит от власть имущих. - Бедный я грешник! - воскликнул он в сильном волнении. - Надо былопредупредить меня об этом, и тогда я был бы избавлен от величайшегоогорчения на свете. Представляете ли вы себе, ваша милость, что это значит -написать восемьсот тысяч строф и выслушивать нечто подобное? Продолжайте же,ваша милость, господь да простит вам тот страх, который меня обуял. Я продолжал: - "Item: обращаем внимание на то, что, благодаря святому таинствукрещения, добрая половина их писаний стала ложью, и истина в оныхпроявляется лишь тогда, когда они поносят друг друга. Item: принимая во внимание, что они ни о чем здраво судить не могут,решив, что все равно все будет рассужено в долине Иосафатовой, и оставилитам свой рассудок, постановляем, чтобы разрешали им проживать в государствене иначе, как с особой отметиной, а буйных бы вязали, давая им, однако,пользоваться всеми льготами, положенными умалишенным, дабы, если случится имгде напроказить, упоминания того, что они поэты, если они представят томудоказательство, было им достаточно, чтобы не только избавиться от наказания,но еще и заслужить благодарность за то, что они ничего худшего не натворили. Item: замечая, что, перестав быть маврами, хотя и сохранив кое-что отпрошлого, стихотворцы превратились в пастухов, и скот по этой причинетощает, так как питается их слезами и иссушивается огнем их пламенеющих душ,и перестал пастись, так как упоенно слушает их музыку, повелеваем имоставить это занятие, отведя уединенные места для любителей отшельничества,а остальным предписав освоиться с веселым ремеслом погонщиков мулов, которыми соленое словцо употребить не страшно". - Какой-то шлюхин сын, содомит, рогатый муж или иудей выдумал все это,- вскричал сакристан, - и если бы я узнал, кто он, я бы сочинил на неготакую сатиру, которая бы задала жару и ему, и всем его читателям. Подумайтесами, пристало ли отшельничество таким безбородым людям, как я? Почтенномусакристану, имеющему дело со священными сосудами, - и вдруг стать погонщикоммулов! Как хотите, сеньор, но это страшное оскорбление! - Я уже вам объяснил, ваша милость, - сказал я, - что это всего лишьшутки, и как шутки их и следует слушать. Затем я продолжал: - "Item: во избежание великих хищений запрещаем ввоз стихов из Арагонав Кастилию и из Италии в Испанию под страхом для поэта быть наряженным вхорошее платье; а если провинность повторится, то и ходить чистым и умытым втечение целого часа". Это очень понравилось моему слушателю, ибо он носил поседевшую отстарости сутану с таким количеством грязи на подоле, что если быпотребовалось предать его погребению, то достаточно было бы стряхнуть ее наего останки; плаща же его хватило бы на унавоживание двух полей. Посмеиваясь над моим поэтом, я сказал ему, что прагматика повелеваетсчитать повинных в смертном грехе отчаяния всех женщин, влюбляющихсяисключительно в поэтов, и отказывает им в церковном погребении, как этоделается с повесившимися и бросившимися в пропасть. - "Item, - добавил я, - имея в виду великие урожаи редондилий, канцон исонетов, которые имели место за последние плодородные годы, повелевается:охапки рукописей, которые из-за плохого качества бумаги избегнут бакалейныхлавок, должны быть отправлены без всякой пощады в отхожие места". Наконец я дошел до последнего пункта, гласившего: - "Однако, милостиво принимая в соображение, что в государстве имеетсятри рода людей, столь несчастных, что они не могут жить без поэтов, а именно- слепцы, комедианты и сакристаны, объявляем, что допускается существованиенескольких лиц, занимающихся этим искусством, при условии наличия у нихэкзаменационного свидетельства, выданного им местным поэтическим касиком,вместе с тем обязываем поэтов, пишущих для комедиантов, не кончатьинтермедий ни избиением палками, ни появлением чертей, а комедий -свадьбами; пусть также для привлечения публики не рассчитывают они наобъявления, будь то на листках или изустные под звуки труб. Поэтам же дляслепцов возбраняется местом действия их романсов избирать Тетуан и для того,чтобы срифмовать "Христа ради", не вспоминать "о награде", повелев имизгнать из своего словаря следующие речения: "возлюбленный христианин","человечный" и "дело чести"". Всем, кто прослушал эту прагматику, она показалась превыше всякихпохвал, и каждый из слушателей попросил у меня ее копию. Один лишь сакристанстал клясться торжественной вечерней, "Introibo" {Я войду (лат.).} и "Kyrie"{Господи (греч.).}, что эта сатира направлена против него, судя по тому, чтов ней говорилось о слепцах, и добавил, что в своем деле он разбирается нехуже всякого другого. - Я лицо, - заявил он под конец, - которое проживало в одной гостиницес Линьяном, лицо, которое не один раз обедало вместе с Эспинелем, лицо,бывшее в Мадриде в такой же близости к Лопе де Веге, как и он ко мне,видевшее дона Алонсо де Эрсилью тысячу раз, имеющее в своем доме портретбожественного Фигероа и купившее штаны, оставшиеся от Падильи, когда тотпошел в монахи, штаны, носимые и теперь, хотя они и прохудились. Он показал эти штаны, чем так рассмешил всех собравшихся, что они нехотели уходить из гостиницы. Однако было уже два часа, а так как ехать все равно надо было, мыпокинули Мадрид. Я распрощался не без сожаления с сакристаном и направился кгорному проходу. Богу было угодно, дабы я не предался дурным помыслам,послать мне на дороге какого-то солдата. Мы с ним немедленно вступили вбеседу. Он спросил, не следую ли я из столицы. Я ответил, что был в нейпроездом. - Большего она и недостойна, - сказал он на это, - я предпочту -клянусь господом богом! - просидеть в осаде, по пояс в снегу, вооруженный сног до головы, как человечек с башенных часов, и питаться корой, нежелипереносить всякие мерзости, творимые там над честным человеком. На это я указал ему, что, насколько можно судить, в столице имеетсявсе, что угодно, и что там весьма почтительно обращаются с каждым порядочными удачливым человеком. - Почтительно обращаются! - воскликнул он в великом раздражении. - Япроторчал там полгода, хлопоча о чине прапорщика за двадцать лет подвигов иза то, что проливал свою кровь на службе у короля, о чем вопиют мои раны! Тут он показал мне шрам величиной с ладонь в паху, происхождение коегоот бубона было ясно, как солнце, а также две отметины на пятках, сказав, чтоони сделаны пулями, и кои я, поскольку и у меня было две таких же точно,признал за отмороженные места. Потом он снял шляпу и показал мне свое лицо.Оно было украшено шестнадцатью швами, и шрам этот рассек ему нос надвое.Если прибавить к этому шраму еще три, что у него были, не покажетсяудивительным, что лицо у него смахивало на географическую карту, так онобыло исчерчено. - Этим, - объяснил он, - меня наградили в Париже на службе богу икоролю, истыкав мне все лицо, а теперь мне тычут в нос любезные речи,заступившие ныне место злых дел. Прочтите эти бумаги, заклинаю вас жизньюлисенсиата, из которых вы увидите, что никогда не ходил в бой - клянусьИисусом Христом! - человек - разрази меня господь! - столь отмеченныйзаслугами. В этом он, пожалуй, был прав, ибо отмечен он был основательно. Тут онстал вытаскивать какие-то жестянки и совать мне бумаги, навернякапринадлежавшие кому-то другому, чье имя он себе присвоил. Я прочитал их,расточив тысячи похвал воину, с подвигами которого сравняются лишь деянияСида и Бернардо дель Карпио. Услыхав это, он подскочил и воскликнул: - Как так сравняются? Разрази меня господь, но со мной не сравняются ниГарсиа де Паредес, ни Хулиан Ромеро, ни кто-либо другой из героев! Чертпобери, тогда-то ведь еще не было артиллерии! Клянусь господом богом, в нашевремя Бернардо не выдержал бы и часа сражения! Спросите-ка во Фландрии проподвиги Корзубого, услышите, что вам понарасскажут. - Не вы ли этот самый Корзубый, ваша милость? - спросил я. Он ответил: - А кто же еще. Разве не заметно, скольких зубов не хватает у меня ворту? Но оставим этот разговор, ибо неприлично мужчине восхвалять самогосебя. Коротая время в таких беседах, мы настигли ехавшего на осликеотшельника с бородой столь длинной, что он вывозил ее в дорожной грязи,тощего и одетого в серое сукно. Он приветствовал нас обычным "Deo gratias"{Благодарение господу (лат.).} и начал расхваливать тучные пажити - знаквеликой благости божьей. Солдат подскочил и воскликнул: - Э, отче! Я видел более густую щетину пик, направленных на меня, и,клянусь богом, все же не сплоховал, когда мы громили Антверпен. Да-да,свидетель мне всевышний! Отшельник упрекнул его в том, что он столь часто клянется именемгосподним. На это солдат ответил: - Сразу видно, отче, что вы не были солдатом, раз попрекаете меня моимсобственным ремеслом. Меня весьма рассмешило его понятие о солдатском ремесле, и я смекнул,что это просто-напросто какой-нибудь трус и проходимец, ибо длясколько-нибудь выдающегося воина нет более отвратительной привычки, да,пожалуй, и для всех солдат вообще. Мы достигли горного прохода. Отшельникмолился, перебирая свои четки, сделанные из здоровенных обрубков дерева, такчто при каждой "Ave Maria" они стучали, как кегельные шары. Солдатшествовал, сравнивая скалы с замками, кои ему довелось видеть, и воображая,где могут быть возведены на них укрепления и где следовало бы разместитьартиллерию. Я ехал, разглядывая их обоих, в равной мере боясь и четокотшельника, и солдатского вранья. - Эх, взорвал бы я порохом большую часть этого прохода, - хвасталсясолдат, - и сделал бы доброе дело для путешественников. В этих и тому подобных разговорах - добрались мы с наступлением темнотыдо Сереседильи и все трое направились на постоялый двор. Заказали ужин -была пятница, - и отшельник в ожидании его предложил: - Займемся-ка делом, ибо безделье - мать пороков. Сыграем-ка наавемарии! С этими словами он извлек из своего рукава колоду карт. Меня весьмарассмешило это зрелище, в особенности когда я подумал о его четках. Солдат сказал: - Нет, сыграем на деньги, но только по-дружески, не больше, как на стореалов, которые при мне. Я из алчности к деньгам согласился на эту сумму, а отшельник, дабы нерасстроить компанию, сказал, что имеет при себе лампадного масла на двестиреалов. Признаюсь, я понадеялся, что буду совой, которая это масло у неговыпьет, но надеждам этим суждено было осуществиться так же, как и замысламтурецкого султана. Решили мы сыграть в парар, и самое забавное было то, чтоотшельник сказался незнакомым с этой игрой и попросил научить его. Потом онблагодушно дал нам выиграть две партии, а затем обобрал нас так, что настоле не осталось ни полушки. Он сделался нашим наследником еще при нашейжизни, и больно было видеть, как он сгребает ладонью наши денежки. Онпроигрывал карты, на которые мало было поставлено, и вознаграждал себядюжиной крупных ставок. При каждом его выигрыше солдат разражался дюжинойклятв и стольким же количеством ругательств, подкрепленных проклятиями. Ягрыз себе ногти, в то время как отшельник загребал своими руками моикапиталы. Не было ни одного святого, которого я не призывал бы себе напомощь. Счастливой карты мы ждали, как евреи ждут мессии, и столь же тщетно.Отшельник начисто нас обчистил, мы хотели играть под заклад вещей, но он,выиграв у меня шестьсот реалов, составлявших все мое достояние, а у солдата- сотню, сказал, что играл с нами лишь для забавы, что мы его ближние и чтоон не хочет больше нас обыгрывать. - Никогда не клянитесь, - поучал он, - мне повезло, потому что япоручил себя господу богу. Мы же, ничего не зная о ловкости его рук от пальцев до запястья, емуповерили. Солдат дал клятву больше никогда не клясться, и я последовал егопримеру. - Вот незадача! - горевал бедный прапорщик - в разговоре со мною, онприсвоил себе этот чин. - Бывал я среди лютеран и мавров, но так меня ещеникто не грабил. Отшельник в ответ только ухмыльнулся и снова стал перебирать четки. Я,оставшись без гроша, попросил его угостить меня ужином и оплатить до Сеговиипостой за нас двоих, ибо мы были обречены на путешествие почти in puribus{Нагишом (лат.).}. Он пообещал сделать это и, заказав яичницу из семидесятияиц - в жизни я не видал ничего подобного! - заявил, что отправляется спать. Мы провели ночь в общей зале с другими путниками, ибо отдельные комнатыбыли уже заняты. Я лег в великой печали, а солдат призвал хозяина ипрепоручил ему жестянку со своими бумагами и пакет с изношенными -сорочками. Мы улеглись. Отец пустынник осенял себя крестами, мы жеоткрещивались от него. Он заснул, а я бодрствовал, обдумывая способ лишитьего денег. Солдат во сне бормотал что-то о своих ста реалах, точно они еще унего не сгинули. Наступило время вставать. Я попросил поскорее подать свет. Хозяинпринес его, захватив и сверток с рубахами для солдата и позабыв про бумаги вжестяной банке. Незадачливый прапорщик чуть не обрушил дом своими криками,требуя принести ему его самонужнейшие списки. Хозяин переполошился, а так как все мы кричали, чтобы он принестребуемое, он опрометью притащил три ночные вазы и сказал: - Вот для каждого из вас своя. Может быть, вам нужно еще? Наверное, он думал, что у нас разболелись животы. Тут солдат вскочил скровати и в одной сорочке бросился со шпагой за хозяином, клянясь, что убьетего за насмешки над его особой, которая была в сражении у Лепанто и в битвепри Сен-Кантене и которой вместо бумаг подают ночные горшки. Хозяин оправдывался: - Сеньор, ваша милость попросила самонужнейшие списки, а я полагал, чтона солдатском языке так называются ночные вазы. Мы успокоили их и вернулись в залу. Подозрительный отшельник остался вкровати, сказавшись от страха больным. Он заплатил за нас, и мы двинулисьвдоль горного прохода, озлобленные поступком отшельника и неудавшимсязамыслом отобрать у него наши деньги. Дорогою мы встретились с одним генуэзцем, иначе говоря - с антихристомдля испанских денег, который направлялся в горы в сопровождении пажа и подзонтиком, как весьма богатый человек. Мы вступили с ним в беседу. Говоритьон мог только о мараведисах, ибо люди его племени рождаются лишь дляденежных дел. Начал он рассказывать о Безансоне и о том, выгодно или нетодалживать Безансону деньги, и говорил об этом столь подробно, что мы ссолдатом спросили, что это за кабальеро Безансон. На это он со смехомответил: - Это город в Италии, где собираются деловые люди (коих мы здесьназываем жуликами по писчей части) и устанавливают цены на деньги. Из этого мы заключили, что в Безансоне задают тон всем ворам играбителям. Он развлекал нас по дороге рассказами о своих убытках, так каклопнул один банк, задолжавший ему более шестидесяти тысяч эскудо, и всевремя клялся своею совестью, хотя я полагаю, что совесть у купцов - это тоже самое, что непорочность у публичной девки, продающейся и без ее наличия.Из людей этого ремесла почти никто совестью не обладает: поскольку народэтот наслышан, что она способна терзать человека за самую малость, онипредпочитают расстаться с нею вместе с пуповиной при рождении. Беседуя таким образом, мы увидели стены Сеговии, и взор мойвозрадовался, несмотря на то, что воспоминания о Кабре портили мненастроение. Я достиг города и при входе в него увидел четвертованного отцамоего, ожидавшего того мгновения, когда, преображенный в звонкую монету, онв кошельке отправится в долину Иосафатову. Я расчувствовался и вошел вгород, не будучи узнан, ибо возвращался не таким, каким его покидал, -теперь у меня уже пробивалась бородка и был я хорошо одет. Я оставил своихспутников и стал прикидывать, кто, кроме виселицы, мог бы знать моего дядю,но никого не нашел. У многих я спрашивал об Алонсо Рамплоне, и никто мненичего не мог о нем сказать, все уверяли, что не знают его. Я весьмаобрадовался, что в моем родном городе есть еще так много честных людей, каквдруг услыхал голос глашатая, возвещавшего публичное бичевание, и узрелмоего дядюшку за работой. Он шествовал за пятью обнаженными людьми" снепокрытыми головами и лениво наигрывал на них пассакалью, только лютнейслужили ему их спины, а струнами были веревки. Я стоял рядом с темчеловеком, которого я спрашивал о моем дяде и которому назвал себя, на еговопрос, знатным кабальеро, как вдруг увидел, что достойный мой дядюшка,проходя мимо, устремил на меня свой взор, а затем раскрыл объятия и бросилсяко мне, называя меня своим племянником. Я чуть не умер со стыда, даже непростился со своим собеседником и пошел за дядей. Он сказал мне: - Ты можешь пройтись с нами, пока я покончу с этим народом. Потом мывернемся и вместе отобедаем. Я представил себя на коне в этой компании, что при данныхобстоятельствах выглядело немногим лучше, чем быть поротым, и сказал, чтообожду его. Встреча эта так меня устыдила, что, не будь мой дядюшкахранителем причитавшегося мне наследства, я ни за что не заговорил бы с нимбольше при посторонних и не показался бы вместе с ним в людном месте. Он закончил обработку спин осужденных, возвратился и повел меня в свойдом, где я и остался и где мы пообедали. Глава XI о пребывании моем у дяди, о его гостях, о получении денег и возвращениимоем в Мадрид Обиталище доброго моего дядюшки находилось около боен, в доме какого-товодовоза. Мы вошли туда, и он сказал мне: - Ну, конечно, жилье мое - не Алькасар, но будь уверен, племянничек,что оно как раз подходит для успешного ведения моих дел. Мы поднялись по лестнице, и мне оставалось только дождаться, что будетсо мною наверху, чтобы увидеть, отличается ли она чем-нибудь от ступенейэшафота. Затем мы вступили в столь низкое помещение, что ходить там можнобыло только словно под благословением, с головами, опущенными долу. Онповесил бич на стену, куда было вбито еще несколько гвоздей, с которыхсвешивались веревки, петли, ножи, крюки и другие принадлежности ремесламоего дядюшки. Он спросил меня, почему я не снимаю плаща и не усаживаюсь Яответил, что это не в моих правилах. Один бог знает, что я испытал при видевсех этих гнусных инструментов. Дядя заметил, что мне изряднопосчастливилось и что я попал к нему в весьма удачный день, ибо мнепредстоит хорошо поесть: у него должны быть в гостях несколько друзей. В этот момент в дверях появился завернутый до самых пят в фиолетовоеодеяние один из тех, что собирают деньги на вызволение душ из чистилища, и,потрясая кружкой, в которой звенели монеты, сказал: - Такой же доход принесли сегодня мне души в чистилище, как тебенаказанные кнутом. Забирай! Они ласково потрепали друг друга по щекам, бездушный вызволитель душоткинул полы своей одежды - оказалось, что у него кривые ноги в короткихполотняных штанах старинного покроя, - и стал приплясывать и спрашивать, непришел ли Клементе. Дядя мой ответил, что его еще нет. Тут по воле господабога и в добрый час вошел завернутый в какую-то тряпку, и притом весьмагрязную, игрок на желудевой свистульке, иначе говоря - свинопас. Я узналего, извините за выражение, по рогу, который он держал в руках. Емунедоставало только носить его на голове, чтобы быть как все люди. Онприветствовал нас по-свойски, а за ним вошел некий мулат, левша икосоглазый, в замшевом камзоле и в шляпе с тульей, которая отнюдь нетулилась, напротив, и с полями поистине необозримыми. Шпага его имела сдюжину дужек на гарде. Лицо его напоминало вязанье, так изобиловало онодырками, обведенными ниточками кожи. Он вошел, сел, поклонился находившимсяв комнате, а дяде моему сказал: - По правде говоря, Алонсо, недешево отделались Курносый и Крючконосый. При этих словах тот, что занимался душами, вскочил и заметил: - Четыре дуката дал я Флечилье, палачу в Оканье, чтобы он подгонял ослаи не орудовал треххвостым бичом, когда мне прописали трепку. - Свидетель бог, - сказал тут корчете, - слишком дорого заплатил яЛобузно в Мурсии, так как ослик его, когда вез меня, подражал черепашьемушагу, и этот подлец успел отлупить меня так, что вся спина моя превратиласьодин сплошной пузырь. Свинопас, поеживаясь, присовокупил: - Мои-то плечи пока что девственны. - Каждой свинье приходит день ее святого Мартина, - заметил сборщикпожертвований. - Могу похвалиться, что я такой кнутобойца, - вставил тут свое словомой добрый дядюшка, - который сделает тому, кто его ублаготворит, все, чтопотребуется. Шестьдесят дали мне сегодняшние и ушли с побоями чистодружескими, простым бичом. При виде того, какими почтенными особами были собеседники моегодядюшки, сознаюсь, краска бросилась мне в лицо, и я не мог скрыть моегостыда. Корчете заметил это и сказал: - Это не тот ли куманек, кого прошлый раз двинули разок-другой пооборотной стороне? Я возразил, что не принадлежу к числу тех людей, кои привычны к тому, кчему привычны здесь собравшиеся. Тут дядя мой встал и сказал: - Это мой племянник, магистр из Алькала, важная персона. Тогда они попросили у меня прощения и всячески обласкали. Мне страшнохотелось наесться, забрать мое достояние и удрать от дядюшки. Накрыли на стол и при помощи веревки, подобно тому как заключенные втюрьме притягивают к себе милостыню, из трактира, что находился позади дома,подняли в чьей-то шляпе обед на обшарпанных тарелках, а выпивку - в бутылкахи кувшинах с отбитыми горлышками. Невозможно себе представить то чувстводосады и стыда, которое меня охватило. Сели обедать, сборщик - на почетноеместо, а остальные - как попало. Не скажу, что мы там ели, а только скажу,что вся еда возбуждала жажду. Корчете выдул три посудины чистого красного ипил за мое здоровье, я же отвечал ему, разбавляя вино водой. Свинопас болтали пил здравиц больше нас всех. О воде никто из них и не вспоминал, да никтоее и не хотел. Появились на столе пять пирогов, по четыре мараведи, и все,окропив себя святой водой, после того как была снята верхняя корка, дружновозгласили requiem aeternam {Вечный покой (лат.).} тому покойнику, чья плотьпослужила начинкой для этого пирога. Дядя мой сказал: - Ты, наверное, помнишь, племянник, то, что я писал тебе о твоем отце. Я, конечно, припомнил. Они ели, а я ограничился нижней коркой; с техпор это даже вошло у меня в привычку, и теперь, всякий раз, как мнеслучается есть пироги, я читаю аве Марию за того, кто пошел на них. Они благополучно усидели два кувшина общей емкостью в ведро с лишним;корчете и спаситель душ допились до того, что когда принесли блюдо сосисок,похожих на пальцы негров, то один из них спросил, для чего подаликурительные свечки. Дядя мой был в таком состоянии, что, протянув руку исхватив одну из них, произнес голосом несколько грубым и хриплым, с глазами,плавающими в сусле: - Племянник, клянусь этим хлебом, который создал господь по своемуобразу и подобию, что никогда ничего более вкусного не едал. Я же, видя, что корчете, протянув руку, взял солонку и сказал: "И горячже этот бульон!" - а свинопас, набрав полную горсть соли, заметил: "Чемострее, тем лучше пьется" - и отправил ее себе в рот, - одновременно ихохотал, и злился. Принесли бульон, и душеспаситель, обеими руками взяв миску, возгласил: - Благослови господь честных людей. Затем, вместо того чтобы поднести ее ко рту, поднес к щеке и,перевернув, обварился бульоном, облившись сверху донизу так, что смотреть нанего было противно. Он попробовал встать, и так как голова его была тяжелееног и тянула к земле, то он оперся на стол (который не принадлежал к числуустойчивых), опрокинул его и испачкал всех остальных. После этого он заорал,что его-де толкнул свинопас. Свинопас, видя, что тот обрушился на него,оглушил его своим рогом. Тут они подрались, кулаки их заработали, сборщиквцепился зубами в щеку свинопаса, а свинопас в суматохе извергнул все, чтосъел, на бороду сборщика. Дядя мой, который был все же трезвее других,громко вопрошал, кто это привел в его дом стольких священников. Я, видя, чтоони стали уже множить, вместо того чтобы складывать, утихомирил и расцепилдравшихся, а корчете, в великой печали плакавшего в луже вина, поднял спола. Дядю моего я уложил в постель, и он низко поклонился кругломудеревянному столику, который стоял рядом, приняв его за одного из своихгостей. У свинопаса я отнял его рог, ибо хотя все другие уже спали, он всееще в него трубил и требовал, чтобы ему оставили этот музыкальныйинструмент, так как, мол, нет и не бывало на свете, кроме него самого,такого человека, который умел бы играть на нем столько песен, и что оннисколько не уступает органу. Словом, я оставался с ними до тех пор, покаони не заснули. Тогда я вышел из дому и весь день развлекал себя обозрением родныхмест, зашел, между прочим, и в дом Кабры и узнал, что он умер от голода.Убив кое-как четыре часа, я вернулся домой вечером и увидел одного издядиных гостей проснувшимся, ползавшим по комнате на четвереньках ижаловавшимся на то, что в доме этом он совсем заблудился. Я поднял его,остальных же не стал будить, и в одиннадцать часов они проснулись сами.Потягиваясь, мой дядя спросил, который час. Свинопас ответил, что он непроспал еще хмеля и сиеста, верно, еще не кончилась, ибо стоит невыносимаяжара. Сборщик попросил, как умел, чтобы ему отдали его кружку. - Как порадовались души чистилища, что смогли поддержать моесуществование, - заметил он и, вместо того чтобы идти к дверям, пошел кокну; увидев звезды, он стал громко сзывать всех остальных, уверяя, что небопокрыто звездами в полдень и что наступило великое затмение. Все началикреститься и прикладываться к полу. Видя эту мерзость, я был страшновозмущен и обещал себе в будущем сторониться подобных людей. Из-за всех техподлостей и гнусностей, свидетелем которых мне пришлось быть, все сильнеестановилась во мне тяга к обществу людей порядочных и благородных. Гостей яотослал восвояси одного за другим так вежливо, как только мог, а своегодядюшку, который хоть и не был пьян вдрызг, но все же нализался порядочно,уложил спать. Сам же я устроился на моих собственных вещах и на груде другихлежавших тут же одежд, которые остались без хозяев, перебравшихся в мириной, - да будет им царство небесное! Таким образом провели мы ночь, а на следующее утро попробовал я узнатьу моего дядюшки, каков мой капитал, и получить его. Дядюшка, проснувшись,стал жаловаться, что чувствует себя совсем разбитым и не знает, отчего это.Вся комната превратилась в вонючую лужу. Эти свиньи полоскали себе рты ивыплевывали воду на пол, мочились они тут же. Наконец он встал, и мы долгоговорили о моих делах, что было нелегко, ибо дядюшка нимало не протрезвился,да и не отличался к тому же сообразительностью. В конце концов я вытянул изнего сведения хоть о некоторой части моих денег, и он отчитался мне примернов трехстах дукатах, заработанных добрым моим батюшкой собственными своимируками и оставленных на хранение у одной милой женщины, под крылышкомкоторой мирно совершались кражи на десять миль в окружности. Наконец яполучил свои деньги, которые дядюшка еще не успел пропить, что было не такуже плохо, принимая во внимание то, с каким человеком я имел дело. Дядя былуверен, что на них я мог бы получить ученую степень и сделаться кардиналом,что он считал делом нетрудным, поскольку в его власти было обращатьчеловеческие спины в красные мантии. Видя, что я уже вступил во владениемоими деньгами, он сказал: - Сынок Паблос, уж это будет твоя вина, коли не станешь ты хорошимчеловеком, ибо есть тебе с кого брать пример. Деньги у тебя имеются, так каквсе, что я зарабатываю на службе, все это пойдет тебе, для себя я бы нестарался. Я горячо поблагодарил его за эту жертву. Мы провели с ним день вглупейших разговорах, а вторую половину дня дядя мой посвятил игре в бабкисо свинопасом и сборщиком; последний ставил на кон мессы, словно ничегоудивительного в таких ставках не было. Надо было видеть, как они смешивалибабки, как ловко принимали их на лету от тех, кто их подбрасывал, и, скативих на запястье, снова сдавали назад. Бабки, как и карты, служили импредлогом для выпивки, поэтому кувшин с вином всегда стоял у них посредистола. Наступила ночь, они убрались, мы с дядей легли каждый на своюкровать, так как я успел раздобыть себе матрац. На рассвете, раньше чем дядяуспел проснуться, я встал и отправился на постоялый двор, так что он даже неслыхал, как я ушел. Я вернулся, чтобы закрыть дверь снаружи, а ключ просунулвнутрь через отверстие для кошки. Как уже было сказано, я отправился напостоялый двор, чтобы найти там пристанище в ожидании случая уехать вМадрид. Дома я оставил дядюшке закрытое письмо, в котором объяснял емупричины моего ухода и советовал не разыскивать меня, так как он не долженменя больше видеть до конца своих дней. Глава XII о моем бегстве и о том, что случилось со мною по дороге в Мадрид В то же утро с постоялого двора выезжал с грузом в столицу одинпогонщик мулов. Я нанял у него осла и стал ждать его у городских ворот.Погонщик подъехал, и началось мое путешествие. Я мысленно восклицал дорогоюпо адресу моего дядюшки: "Оставайся здесь, подлец, посрамитель добрых людейи всадник на чужих шеях!" Я утешал себя мыслью, что еду в столицу, где никто меня не знает, иэто-то больше всего придавало мне бодрость духа. Я знал, что смогу тампрожить благодаря моей ловкости и изворотливости. Решил я, между прочим,дать отдых моему студенческому одеянию и обзавестись коротким платьем помоде. Обратимся, однако, к тому, что поделывал мой вышеупомянутый дядюшка,обиженный письмом, которое гласило: "Сеньор Алонсо Рамплон! После того как господь оказал мне столь великиемилости, а именно лишил меня моего доброго батюшки, а матушку мою запрятал втюрьму в Толедо, где, надо полагать, без дыма дело не обойдется, мнеоставалось только увидеть, как с вами проделают то самое, что выпроделываете с другими. Я претендую на то, чтобы быть единственнымпредставителем моего рода - а двум таковым места на земле нет, - если толькомне не случится попасть в ваши руки и вы не четвертуете меня, как вы делаетеэто с другими. Не спрашивайте, что я и где я, ибо мне важно отказаться отмоего родства. Служите дальше королю и господу богу". Не стоит перечислять те проклятия и оскорбительные выражения, которыеон, надо думать, отпускал на мой счет. Вернемся к тому, что случилось сомною по пути. Я ехал верхом на ламанчском сером ослике, мечтая ни с кем несходиться по дороге, как вдруг увидел издали быстро шагавшего в плаще, пришпаге, в штанах со шнуровкою и в высоких сапогах некоего идальго, на видхорошо одетого и украшенного большим кружевным воротником и шляпой, одинкрай которой был заломлен. Я подумал, что это какой-нибудь дворянин,оставивший позади свой экипаж, и, поравнявшись с ним, поклонился ему. Онвзглянул на меня и сказал: - Должно быть, господин лисенсиат, ваша милость едет на этом ослике сбольшим удобством, чем я шествую со всем моим багажом. Я, думая, что он говорит о своем экипаже и о слугах, которых онопередил, ответил: - По правде говоря, сеньор, я полагаю, что гораздо покойнее идтипешком, нежели ехать в карете, затем что хотя бы вы и ехали с большейприятностью в карете, что осталась позади вас, однако тряска и опасностьперевернуться всегда вызывают беспокойство. - Какая такая карета позади меня? - спросил он весьма тревожно, и в тотмомент, когда он обернулся, чтобы посмотреть на дорогу, от быстроты егодвижения у него свалились штаны, ибо лопнул поддерживающий их ремешок. Надодумать, что только на нем они и держались, ибо, видя, что я прыснул сосмеху, кавалер обратился ко мне с просьбой одолжить ему мой ремешок; я же,заметив, что от рубашки его осталась только узкая полоска и седалищеприкрыто лишь наполовину, сказал: - Бога ради, сеньор, обождите здесь своих слуг, ибо я никак не смогувам помочь - у меня у самого тоже всего лишь один ремень. - Если вы, ваша милость, шутите со мной, - сказал он, поддерживая однойрукой свои портки, - то бросьте это, ибо я совсем не понимаю, о каких слугахвы говорите. Тут стало мне ясно, что человек он очень бедный, так как не успели мыпройти и с полмили, как он признался, что если я не разрешу ему хоть немногопроехаться на моем ослике, то у него не хватит сил добраться до Мадрида:настолько утомило его пешее хождение в штанах, которые все время надо былоподдерживать руками. Движимый состраданием, я спешился, и так как он не моготпустить их, боясь, как бы они снова не упали, я подхватил его, чтобыпомочь ему сесть верхом, и ужаснулся, ибо, прикоснувшись к нему, обнаружил,что то место, прикрытое плащом, которое находится у людей на оборотнойстороне их персоны, было у него все в прорезях, подкладкой коим служил голыйзад. Огорчившись, что я все это увидел, он почел, однако, благоразумнымсовладать с собою и сказал: - Господин лисенсиат, не все то золото, что блестит. Должно быть, вашеймилости при виде моего гофрированного воротника и всего моего обличьяпоказалось, что я какой-нибудь герцог де Аркос или граф де Бенавенте, амежду тем сколько мишуры на свете прикрывает то, что и вашей милостипришлось отведать. Я ответил ему, что действительно уверился в вещах, противоположныхтому, что видел. - Ну, так вы еще ничего не видали, ваша милость, - возразил он, - таккак во мне и на мне решительно все достойно обозрения, ибо я ничего нескрываю и ничего не прикрываю. Перед вами, ваша милость, находится самыйподлинный, самый настоящий идальго, с домом и родовым поместьем в горныхкраях, и если бы дворянское звание поддерживало меня столь же твердо, как яего, мне нечего было бы желать. Но дело в том, сеньор лисенсиат, что, ксожалению, без хлеба и мяса в жилах добрая кровь не течет, а ведь по милостибожьей у всех она красного цвета, и не может быть сыном дворянина тот, укого ничего нет за душою. Разочаровался я в дворянских грамотах с тех пор,как в одном трактире, когда мне нечего было есть, мне не дали за счет моегодворянства и двух кусочков съестного. Говорите после этого, что золотыебуквы моей дворянской грамоты чего-нибудь да стоят! Куда ценнее позолоченныепилюли, чем позолота этих литер, ибо проку от пилюль больше. А золотых букв,однако, теперь не так уж много! Я продал все, вплоть до моего места накладбище, так что теперь мне и мертвому негде приклонить голову, так как вседвижимое и недвижимое имущество моего отца Торибио Родригеса Вальехо Гомесаде Ампуэро - вот сколько у него было имен - пропало из-за того, что не быловыкуплено в срок. Мне осталось только продать мой титул дона, но такой уж янесчастный, что никак не могу найти на него покупателя, ибо тот, у кого онне стоит перед именем, употребляет его бесплатно в конце, как ремендон,асадон, бландон, бордон и т. д. Сознаюсь, что хотя рассказ о несчастьях этого идальго был перемешан сшутками и смехом, меня он тронул до глубины души. Я полюбопытствовал, какзовут его и куда он шествует. Он ответил, что носит все имена своего отца изовется дон Торибио Родригес Вальехо Гомес де Ампуэро-и-Хордан. Никогда я неслыхивал имени более звонкого, ибо кончалось оно на "дан", а начиналось на"дон", как перезвон колоколов в праздничный день. После этого он объявил,что идет в столицу, ибо в маленьком городке столь ободранный наследникзнатного рода, как он, виден за версту, и поддерживать свое существование втаких условиях невозможно. Поэтому-то он и шел туда, где была родина длявсех, где всем находилось место и где всегда найдется бесплатный стол дляискателя житейской удачи. "Когда я бываю там, кошелек у меня никогда неостается без сотенки реалов и никогда не испытываю я недостатка в постели,еде и запретных удовольствиях, ибо ловкость и изворотливость в Мадриде -философский камень, который обращает в золото все, что к нему прикасается". Передо мной словно небо раскрылось, и, чтобы не скучать по дороге, яупросил его рассказать, как, с кем и чем живут в столице те, кто, подобноему, ничего не имеет за душой, ибо жить там казалось мне делом трудным внаше время, которое не довольствуется своим добром, а стараетсявоспользоваться еще и чужим. - Есть много и таких, и других людей, - ответил он. - Ведь лесть - этоотмычка, которая в таких больших городах открывает каждому любые двери, и,дабы тебе не показалось невероятным то, что я говорю, послушай, что было сомной, и узнай мои планы на будущее, и тогда все твои сомнения рассеются. Глава XIII в которой идальго продолжает рассказ о своей жизни и обычаях - Прежде всего должен ты знать, что в столице находит себе место всесамое глупое и самое умное, самое богатое и самое бедное и вообще имеютсякрайности и противоположности во всем; дурное там ловко скрыто, а доброе -припрятано; есть там и такой сорт людей, как я, о которых неизвестно, откакого корня, корневища или лозы они произошли. Друг от друга отличаемся мыпрозвищами. Одни из нас именуются кавалерами-пустоцветами, другие -яйцами-болтунами, фальшивыми монетами, пирожками ни с чем, доходягами иогоньками, и так далее. Защитницей нашей жизни является изворотливость.Большую часть времени проводим мы с пустыми желудками, так как добывать себеобед чужими руками - вещь трудная. Мы помогаем уничтожать угощения, мы -всепожирающая моль трактиров, незваные гости; живем мы, питаясь чуть ли неодним воздухом, - тем и довольны. Мы те, кто ест один порей, а делает вид,что сожрал целого каплуна. Если кто-нибудь придет к нам с визитом, тообнаружит в наших комнатах разбросанные бараньи и птичьи кости и кожуру отфруктов, на пороге наших дверей увидит он горы куриных и каплуньих перьев истарые винные мехи, сложенные для отвода глаз. Все это мы собираем по ночамна улицах, дабы днем пускать людям пыль в глаза. Придя к себе домой, мыкричим на хозяина: "Неужели всей власти моей недостаточно, чтобы заставитьслужанку подмести? Извините за беспорядок, ваша милость, здесь обедалкое-кто из моих друзей, а эти слуги..." и тому подобное. Кто нас не знает,тот верит, что это действительно так, и принимает весь этот хлам за остаткизваного обеда. Но что мне сказать о способах обедать в чужих домах? Поговорив скем-нибудь две минуты, мы выведаем, где он живет, и идем туда как бы свизитом, но непременно в обеденный час, когда знаем, что он собирается сестьза стол, говорим, что привели нас пылкие дружеские чувства к хозяину, иботакого ума и такого благородства, как у него, нигде больше на свете невстретить; когда нас спрашивают, обедали ли мы, то, если хозяева еще не селиобедать, мы отвечаем, что нет, и не дожидаемся вторичного приглашения, таккак от подобных ожиданий приходилось нам другой раз терпеть великий пост. Аесли там уже обедают, то мы заявляем, что поели, и начинаем хвалить хозяиназа то, как он ловко режет птицу, хлеб, мясо или что бы там ни было. Для тогочтобы отведать подаваемые блюда, мы говорим: "Нет, уж позвольте, вашамилость, поухаживать за вами, ибо я помню, что такой-то, царство емунебесное (тут мы называем имя какого-нибудь умершего герцога, маркиза илиграфа), великий мой покровитель, предпочитал смотреть, как я режу, чемобедать". Сказав это, мы берем нож и разрезаем кушанье на мелкие кусочки, азатем восклицаем: "Какой чудный запах, какой аромат! Не попробовать такогоблюда - значит обидеть ту, которая его готовила, а у нее, видно, золотыеруки!" За словом следует дело, и так, на пробу, съешь полблюда: репку -потому, что это репка, свинину - потому, что это свинина, и вообще все -потому, что оно чем-нибудь да является. Когда такой возможности у нас нет,то мы ходим по монастырям и пробавляемся супом, раздаваемым беднякам, ноедим его не на глазах у всех, а потихоньку, заставляя монахов верить, чтоделаем это не столько из нужды, сколько из набожности. Стоит посмотреть на кого-нибудь из нас в игорном доме, стоитпосмотреть, с каким старанием прислуживает он за зеленым столом, ставитсвечи и снимает с них нагар, таскает урыльники, приносит карты и радуется завыигравшего, и все это только для того, чтобы заполучить в награду хоть одинреал с кона. Что касается нашей одежды, то мы наперечет знаем все изъяны нашеготряпья, и как у иных установлены часы для молитв, так у нас установлены часыдля его штопки и латанья. Стоит посмотреть, как мы проводим наши утра:поскольку злейшим нашим врагом мы почитаем солнце, ибо оно делает заметнымвсе лоскуты, штопки и заплатки, мы расставляем ноги под его лучи, и потеням, отбрасываемым на земле, видим, какие между ляжками свешиваются у наснити и лохмотья, и ножницами подстригаем бороды нашим порткам. А так каквсего более изнашиваются штаны, мы вырезаем подкладку из-под надрезов сзади,чтобы переставить ее наперед, после чего задница наша, отныне прикрытаяодной фланелью, принимает самый мирный вид, поскольку уже не кажетсяисполосованной ножом; но ведомо это одному лишь нашему плащу, ибо среди беладня мы остерегаемся порывов ветра, боимся всходить по освещенным лестницамили садиться на коня. Мы изучаем способы сидеть и стоять против света,разгуливаем днем, стараясь не раздвигать ног, и приветствуем знакомых нерасшаркиваясь, а лишь прищелкивая каблуками, ибо, если раздвинуть колени,сразу бросятся в глаза окна в нашем одеянии. На теле нашем нет ни однойносильной вещи, которая в прежнее время не была бы чем-нибудь совсем иным ине имела своей истории. Verbi gratia {Например (лат.).}, ваша милость,вероятно, обратила внимание на мою короткую куртку - ну, так знайте, чтосначала я носил ее в виде широких штанов до колен и что она является внучкойнакидки и правнучкой большого плаща с капюшоном, каковой и был ееродоначальником, а теперь надеется обшить подошву моих чулок и пойти еще намногое другое. Легкие матерчатые туфли были у нас раньше носовыми платками,а еще раньше - полотенцами и рубашками, родными домами простынь; после всегоэтого мы сделаем из них бумагу для письма, а из нее - средство для оживленияпочивших башмаков, ибо я сам видел, как безнадежно больная обувь с помощьюподобных медикаментов бывала возвращаема к жизни. А чего стоят все теприемы, с помощью которых мы в вечернее время избегаем света, чтобы не виднобыло наших оплешивевших накидок и полысевших курток? На них ведь остаетсястолько же ворсу, сколько на голом камешке, ибо господу богу угодно, чтобыволоса у нас росли на подбородке и вылезали из плащей. Чтобы не тратиться нацирюльников, мы поджидаем, пока вырастет щетина еще у кого-нибудь из нас, итогда бреем ее друг у друга, ибо сказано в Евангелии: "Помогайте друг другукак добрые братья". И еще мы стараемся не ходить в те дома, где бывают нашитоварищи, если знаем, что знакомые у нас общие. Надо знать, что такое мукиревнивого желудка. Мы обязаны проехаться верхом хотя бы раз в месяц, хотя бы на осленке,по самым людным улицам, раз в год прокатиться в экипаже, хотя бы на козлахили на запятках. Но если уж нам удалось проникнуть внутрь кареты, то садимсямы обязательно у самой дверцы, выставив всю голову в окошко, ираскланиваемся направо и налево, чтобы нас видели все, и заговариваем сдрузьями и знакомыми, даже если они смотрят в другую сторону. Если нам нужно почесаться в присутствии дам, то мы владеем целой наукойделать это на людях самым незаметным образом. Если у нас чешется бедро, томы заводим рассказ о том, что нам случалось видеть одного солдата,разрубленного отсюда досюда, и показываем руками то место, где у насчешется, незаметно его почесывая. Если дело происходит в церкви и у насзачесалась грудь, то мы бьем себя в нее, как это делают при "Sanctus" {Свят(лат.).}, хотя бы читали "Introibo". Если чешется спина, то мы прислоняемсяк углу дома или здания и, приподнимаясь на цыпочках и как бы разглядываячто-то, успеваем почесаться. Рассказать ли вам о лжи? Правда никогда не исходит из наших уст. В свойразговор мы вставляем герцогов и графов, выдавая одних за наших друзей,других - за родственников, но стараясь выбрать между ними лиц, кои ужеумерли или находятся в далеких краях. Особо следует заметить, что мы никогда не влюбляемся бескорыстно, алишь de pane lucrando {Из-за куска хлеба (лат.).}, ибо устав наш запрещаетухаживать за жеманницами, и потому мы волочимся за трактирщицей - радиобеда, за хозяйкой дома - ради помещения, за гофрировщицей воротников - радинашего туалета, и хотя при столь скудной пище и столь убогом существованиисо всеми не управишься, однако каждая из них бывает вполне довольна, чтонаступила ее очередь. Глядя на мои высокие сапоги, как можно догадаться, что они сидят наголых ногах, без чулок или чего-либо в том же роде? Глядя на этот воротник,можно ли узнать, что я хожу без рубашки? Ибо все может отсутствовать удворянина, сеньор лисенсиат, все, кроме роскошно накрахмаленного воротника,с одной стороны, потому что он служит величайшим украшением человеческойличности, а затем еще и потому, что, вывернутый наизнанку, он может напитатьчеловека, ибо крахмал есть съедобное вещество и его можно посасывать ловко инезаметно. Словом, сеньор лисенсиат, дворянину нашего полета надлежитвоздерживаться от всего лишнего еще строже, чем беременной на девятоммесяце, и тогда он проживет в столице. Правда, в иную пору он процветает приденьгах, а в иную валяется в больнице, но в конце концов жить можно, и ктоумеет изворачиваться - тот сам себе король, хоть мало чем и владеет. Мне так понравился у этого идальго его необычайный способ существованияи я так был упоен всем этим, что, увлекшись его рассказами, не заметил, какдобрался до Лас-Pocac, где мы и заночевали. Идальго, у которого не было нигроша, поужинал со мною, я же считал себя многим обязанным ему за егосоветы, ибо с их помощью у меня открылись глаза на многое, и я склонился кего обманному образу жизни. Прежде чем мы легли спать, я заявил ему ожелании моем вступить в их братство. Он бросился меня обнимать, говоря, чтоне сомневался в должном действии своих слов на столь умного и тонкогочеловека. Он предложил познакомить меня в столице с остальными членами шайкии поселиться у них. Я согласился воспользоваться его любезностью, однакоумолчал о моих эскудо и упомянул только о сотне реалов, их оказалосьдостаточно вместе с тем добром, которое я ему сделал и продолжал делать, длятого, чтобы он почувствовал себя обязанным мне за мое дружеское к немурасположение. Я купил ему три ремня, он привел в порядок свою одежду, ночьмы проспали спокойно, встали рано и пустились в путь к Мадриду. Глава XIV о том, что случилось со мною в столице после того, как я туда прибыл, ивплоть до наступления ночи В десять часов утра мы вступили в столицу и, как было условлено,направились к обиталищу друзей дона Торибио. Добрались мы до его дверей, идон Торибио постучал; двери открыла нам какая-то весьма бедно одетая дряхлаястарушенция. Дон Торибио спросил ее о своих друзьях, и она ответила, что всеони отправились на промысел. Мы провели время одни, пока не пробилодвенадцать часов: он - наставляя меня ремеслу дешевой жизни, а я -внимательно его слушая. В половине первого в дверях появилось нечто вродепривидения, с головы до ног закутанного в балахон, еще более потрепанный,чем его совесть. Они поговорили с доном Торибио на воровском языке, послечего привидение обняло меня и предложило себя в полное мое распоряжение. Мынемножко побеседовали, и мой новый знакомый вытащил перчатку, в которойнаходилось шестнадцать реалов, и какую-то бумагу, которая, по его словам,представляла собой разрешение нищему просить милостыню и принесла ему этиденьги. Опорожнив перчатку, он достал другую и сложил их, как это делаютдоктора. Я спросил его, почему он не надевает их, и он объяснил, что обе онис одной руки и этой хитростью он пользуется, когда ему нужно добыть себеперчатки. Усмотрев тем временем, что он не снимает своего балахона, я (какновичок) полюбопытствовал узнать причину, которая заставляет его все времяходить закутанным, на что он ответствовал: - На спине у меня, сын мой, находятся дыра, суконная заплатка и пятноот оливкового масла. Этот кусок плаща прикрывает их, и я могу с нимивыходить на улицу. Он освободился от своего огрызка плаща, и я увидел, что балахон егостранно пузырится. Я подумал, что это от штанов, ибо выпуклость имела ихочертания, как вдруг он, готовясь давить вшей, подобрал нижнюю часть своейодежды, и под ней оказались два привязанных к поясу и приложенных к бедрамкруга из картона, скрывавших его наготу, ибо ни штанов, ни сорочки на нем насамом деле не было и искать какую-либо живность в швах и складках ему почтине представлялось возможности. Он вошел в вошебойку, предварительноперевернув на двери табличку вроде тех, которые бывают на ризницах, дабыоткрылась надпись "занято" и никто больше туда не вошел. Великуюблагодарность следует воздать господу богу за то, что он людям небогатымдарует столь великое хитроумие! - Я, - сказал в это время мой добрый друг, - вернулся из путешествия сбольными штанами, и мне нужно найти, чем бы их исцелить. Он спросил у старухи, нет ли у нее каких-нибудь лоскутьев. Старуха (оназанималась тем, что дважды в неделю собирала на улице разное тряпье - также, как собирают его на бумагу, - дабы врачевать этим тряпьем негодные вещисвоих кабальеро) сказала, что у нее ничего нет и что из-за отсутствия тряпоквот уже две недели как валяется в постели дон Лоренсо Иньигес дель Педросо,у которого захворало его платье. В это время появился еще кто-то в дорожных сапогах, в бурой одежде и вшляпе с загнутыми полями. Он узнал от остальных о моем приезде и вступил сомною в весьма сердечную беседу. Когда он скинул свой плащ, то обнаружилось -кто бы мог это подумать, ваша милость! - что одежда его была сделана избурого сукна только спереди, сзади же она была из белого полотна,потемневшего от пота. При этом зрелище я не мог сдержать смеха, но он свеликим спокойствием заметил: - Будете обстрелянной птицей, так перестанете смеяться. Бьюсь обзаклад, что вам и в голову не приходит, почему я ношу эту шляпу с загнутымиполями. Я ответил, что, вероятно, из франтовства и дабы не мешать глазамсмотреть. - Наоборот, - возразил он, - именно для того, чтобы мешать им видеть.Знайте же, что у моей шляпы нет ленты вокруг тульи, а так этого никто незамечает. Сказав это, он вытащил больше двадцати писем и столько же реалов иобъяснил, что не имел возможности вручить всю корреспонденцию попринадлежности. На каждом было помечено, что почтовый сбор составляет одинреал. Все это изготовлялось им самим. Подписывал он их любым именем, котороеему приходило в голову, писал всякие небылицы, разносил их в лучшие дома ивзимал мнимый сбор за пересылку. Этим он занимался каждый месяц. Я весьмаудивился столь новому для меня способу наживы. Вскоре вошли еще двое, один в суконной куртке длиною до колен и в такомже плаще с поднятым воротом, дабы не было видно его рваного воротника. Егошироченные валлонские шаровары, насколько их было видно из-под плаща, былисшиты из камлота, верх же надставлен цветной байкой. Он вошел, споря сосвоим спутником, у которого был не гофрированный, а отложной воротник, арукава бутылками возмещали отсутствие плаща. Он опирался на костыль, и, занеимением одного чулка, одна его нога была обернута в какие-то тряпки.Выдавал он себя за солдата и в самом деле был таковым, но только плохим и вбоях не участвовал. Он рассказывал о своих необыкновенных заслугах и направах военного умел пролезать всюду. Тот, кто был в куртке и, как казалось, в штанах, требовал: - Вы должны мне отдать по крайней мере половину, если не большую часть,а если не отдадите, то клянусь господом богом... - Не клянитесь именем господним, - сказал другой, - ибо дома я перестаюбыть хромым и могу здорово отколотить вас этим костылем. С криками "Отдайте!", "Не отдам!" и с обычными упреками во вранье онинакинулись друг на друга, и при первой же схватке лохмотья их одеянийостались у них в руках. Мы помирили их и стали расспрашивать о причинессоры. - Вы что, шутите со мною? - заорал солдат. - Не достанется вам ниполушки! Надо вам знать, ваши милости, что, когда мы стояли на площадиСпасителя, к этому несчастному подошел какой-то малец и спросил, не я липрапорщик Хуан до Лоренсана. Тот, видя, что мальчишка держит что-то в руках,подтвердил это, подвел его ко мне и, назвал меня прапорщиком, сказал: "Вот,ваша милость, вас спрашивает этот мальчик". Смекнув, в чем дело, яподтвердил, что меня действительно так зовут. Тогда мальчишка вручил мнесверток с дюжиной носовых платков, которые его мать велела отнести какому-тоЛоренсане. Теперь он требует у меня половину, но я скорее позволю разорватьсебя на куски, нежели соглашусь на это. Всех их должен до дыр сносить мойнос. Дело было решено в его пользу, но без права сморкаться, платки веленобыло передать старухе в общий котел, дабы она понаделала из них воротников иманжет, вид которых должен был обозначать у нас наличие отсутствующихрубашек. Сморкаться по уставу здесь было запрещено, разве что пальцами,впрочем, здесь чаще шмыгали носом, дабы ничто ценное не расточалось. Так ипорешили. Наступила ночь. Мы улеглись в две постели, прижавшись один к другому,как зубцы в гребешке. Ужин был отложен на утро. Большинство легло нераздеваясь, а в том платье, в каком ходили они весь день, следуя тем самымправилу спать нагишом. Глава XV В которой продолжается начатый рассказ и происходят разные необычныевещи Послал нам господь бог утро, и мы взялись за оружие. Я уже так привык кмоим новым товарищам, точно все они были моими братьями, ибо легкостьзнакомства и поверхностная дружба всегда неразрывны с дурными делами. Стоилополюбоваться, как один из нас в двенадцать приемов надевал свою рубашку,расползающуюся на двенадцать кусков, приговаривая над каждым из них молитвунаподобие облачающегося священника. Кто-то блуждал ногой в закоулках итупиках штанов и находил дорогу там, где ей вовсе не следовало пролегать.Кто-то звал помощника, чтобы надеть свою куртку, и полчаса возился с нею,причем ему никак не удавалось изловчиться ее напялить. Когда это достойное удивления зрелище окончилось, все взялись за иголкии нитки, чтобы зашить продранные места. Один изогнулся глаголем, штопая себе дыру под мышкой, другой, став на колени и видом своим напоминаяперевернутую цифру пять, латал штаны в том месте, где они образовывалискладки, третий просовывал голову между ног и превращался в какой-то узел.Такие удивительные позы не изображал, насколько я помню, даже сам Босх. Всезашивали и заштопывали сто тысяч прорех, а старуха подавала лоскуты илохмотья разных цветов, - те, что притащил солдат. Когда кончился часлечения, как называлась у них эта работа, они стали осматривать друг друга,не осталось ли чего-нибудь без починки, и наконец решили двинуться напромысел. Я попросил подобрать и для меня какую-нибудь одежду, ибо могзатратить на это сто реалов и бросить свою сутану. - Э, нет, - объявили они. - Деньги пойдут в общую кассу, вас же мытотчас оденем из нашего гардероба и укажем тот приход в городе, где вытолько и будете промышлять и рыбачить. Это мне понравилось. Я отдал деньги, и в мгновение ока они превратилимою сутану в подобие траурной куртки из сукна, а плащ наполовину окорнали.Получилось хорошо. Остатки моего одеяния они обменяли на старую,перекрашенную шляпу, украсили ее тулью клочками вымазанной чернилами ваты,сняли с меня воротник, а вместо моих штанов дали мне такие, у которыхпрорези были только спереди, так как бока и зад были от замшевых. Шелковыечулки нельзя было назвать чулками, ибо они спускались от колен вниз толькона четыре пальца, остальное прикрывали сапоги, плотно прилегавшие к цветнымчулкам. Воротник по праву можно было назвать открытым - так он был изодран.Надели они его на меня со словами: - Воротник этот порядком изношен и сзади, и с боков. Если на вас будетсмотреть один человек, то поворачивайтесь вокруг него, как подсолнух засолнцем, если же их будет двое и они подойдут к вам с боков, то отступите, адля тех, кто окажется сзади вас, - сдвигайте шляпу на затылок, прикрывая ееполями воротник и открывая лоб. Если же вас спросят, почему вы ходите втаком виде, то отвечайте, что не боитесь всюду ходить с открытым лицом. Потом они дали мне коробку с черными и белыми нитками, шелком,шнурками, иглами, наперстком, кусками сукна, полотна, атласа, лоскутамидругих материй и ножиком. К поясу они прицепили чашку для сбора денег, атакже кожаный кошель с трутом, огнивом и кремнем, сказав: - С этим ящиком вы можете обойти весь свет, не нуждаясь ни в друзьях,ни в родных; в нем заключены все наши средства к существованию, возьмите иберегите его. Для промысла мне отвели квартал Святого Луиса, и я начал мой трудовойдень, выйдя из дому вместе со всеми. По причине моей неопытности ко мне,точно к церковному служке, был приставлен для начала тот, кто меня привел иобратил в их веру, он и стал моим наставником в мошеннических делах. Мы вышли из дому медленным шагом, с четками в руках, и направились куказанному кварталу. Всех встречных мы учтиво приветствовали, - передмужчинами снимали шляпы, думая про себя, что не худо было бы поснимать с нихсамих плащи; женщинам отвешивали поклоны, ибо это всегда им нравится. Одномумой любезный спутник говорил: "Деньги мне принесут завтра". Другого онуспокаивал: "Подождите, ваша милость, еще немного, банк дал мне слово сомной рассчитаться". Кто просил вернуть ему плащ, кто торопил отдать пояс, ииз всего этого я заключил, что спутник мой был столь большим другом своихдрузей, что не имел ничего своего. Путь наш извивался змеею от одной стороныулицы к другой, дабы не проходить вблизи домов наших заимодавцев. Один изних просил вернуть деньги за наем помещения, другой - за данную напрокатшпагу, третий - за простыню и сорочки. Словом, я убедился, что спутник мойбыл кавалером напрокат, вроде наемного мула. Вдруг он издали усмотрелкакого-то человека, который, должно быть, готов был выдрать у него долгвместе с глазами. Денег у него с собою, конечно, не было, и, чтобы тот егоне узнал, он мигом зачесал себе волосы вперед из-за ушей, что придало емувид назареянина, смахивающего не то на образ нерукотворного Спаса, не то налохматого кабальеро, налепил на один глаз пластырь и начал говорить со мнойпо-итальянски. Все это мой спутник успел проделать, так как тот человек несразу заприметил его - он заговорился с какой-то старушкой. Вы не поверите,как он вертелся потом вокруг нас, точно собака, что собирается укусить,крестился чаще, чем заклинатель бесов, и приговаривал: - Господи Иисусе! Я подумал было, что это он. У кого корову украли,всюду слышит колокольчики! Я помирал со смеху, глядя на моего друга. Когда гроза миновала, онзашел в подворотню, чтобы расчесать свою гриву и снять пластырь, и сказал: - Так вот избегают платить долги. Учитесь, брат мой! Вы увидите многоподобных вещей в этом городе. Мы пошли дальше и на одном из углов спросили у какой-то торговки сухоговаренья и водки - она же отпустила нам все это даром, как толькопоздоровалась с моим наставником. - Теперь, - сказал мой спутник, - мы уже можем не заботиться о еде, темболее что в ней недостатка не будет. Я опечалился и, движимый требованиями моего желудка, выразил сомнение,что у нас будет обед; он же успокоил меня: - Мало веруешь ты в бога и в орден собачьего промысла. Господь богпечется о воронах и сойках, даже о судейских писцах, так неужели же онпозабудет о жаждущих и алчущих? Видно, что в брюхе твоем еще мало мужества. - Это правда, - согласился я, - только страшновато мне, что еды в нембудет еще меньше. Тем временем пробило двенадцать, а так как я был еще новичком в своемремесле, это мало понравилось моему желудку, и я ощутил такой голод, какбудто бы никакого сухого варенья я еще не ел. Пища снова пришла мне на ум, ия обратился к моему другу с такими словами: - Голод, брат, жестокий искус для послушника. Человек создан, чтобынасыщать свою утробу, а меня заставляют поститься. Если вы не ощущаетеголода, то это не удивительно, ибо, привыкнув к нему с детства, как тотцарь, что привык к яду, вы, видно, насыщаетесь им. Не вижу, чтобы выособенно деятельно раздобывали себе съестное. Я же буду искать его сам, какумею. - Черт вас подери! - ответил он. - Еще только полдень, а вам уже нетерпится. Слишком точный у вас аппетит, а нужно привыкать терпеть задержкуплатежей. Не жрать же, в самом деле, круглый день! Скоты, правда, кромеэтого ничего не делают, но мне что-то нигде не приходилось читать, чтобыблагородного кабальеро когда-либо прохватил понос; уж скорее от него можноожидать обратное, поскольку в него ничего не поступает. Я уже говорил вам,что господь бог никому не откажет, а если вам так не терпится, то я пойдуотведать похлебку у монастыря святого Иеронима, где живут откормленные, каккаплуны на молоке, монахи, и там напитаюсь. Если угодно, следуйте за мною, аесли нет - пусть каждый идет своей дорогой. - Прощайте, - сказал я, - потребности мои не столь малы, чтобы я могудовольствоваться чужими остатками. Пусть каждый из нас пойдет своейдорогой. Приятель мой отправился твердым шагом, смотря себе под ноги. Изкоробочки, всегда бывшей при нем для такого случая, он вынул несколькокрошек хлеба и посыпал ими себе бороду и костюм, дабы казаться человеком,уже отобедавшим. Я шел, ковыряя время от времени в зубах, приводя в порядокусы и стряхивая несуществующие крошки с плаща, так что встречные принималименя за человека, плотно закусившего; на самом же деле, если кто чем-либозакусывал, так только вши моею грешной плотью. Я рассчитывал на несколько своих эскудо, хотя совесть моя угрызаласьпреступлением против правил нашего ордена, возбранявших питаться на своиденьги тому, у кого кишки вольные: хотят - едят, хотят - постятся. Однако ятвердо решил нарушить свой пост и с этим намерением добрался до угла улицыСвятого Луиса, где торговал один пирожник. С его прилавка на меня глянулпирог ценою в восемь мараведи, а запах печенки так ударил мне в нос, что ямгновенно как шел, так и остановился, подобно собаке на стойке, и вперил вэтот пирог свой взор. С такой страстью смотрел я на него, что он, наверное,засох, точно от дурного глаза. В голове моей то строились планы, как бы егопохитить, то возникало решение его купить. Между тем пробило час дня. На меня напала такая тоска, что я решилсябыло найти приют в каком-нибудь кабачке. И тут, когда я уже нацелился наодин из них, господу было угодно, чтобы я на пути столкнулся с лисенсиатомФлечильей, моим приятелем по Алькала, который спешил куда-то, со своимпрыщавым от обилия крови лицом и в таком грязном платье, что походил находячую помойку в сутане. Хотя меня и трудно было признать, однако он тотчасже бросился ко мне. Я обнял его; он спросил, как идут мои дела. Я емуответил: - О чем только я не рассказал бы вам, сеньор лисенсиат, если бы, кнесчастью, мне не надо бы уезжать сегодня вечером. - Это меня весьма огорчает, - молвил он, - и не будь так поздно да неторопись я обедать, так как меня ждут сестра с ее супругом, я бы провелвремя с вами. - Как, здесь находится сеньора Ана?! Тогда бросим все дела и идем кней. Я долгом своим почитаю ее приветствовать. Я воспрянул духом, узнав, что он еще не обедал, и увязался за ним. Попути я завел с ним разговор про одну бабенку, которой он очень интересовалсяв Алькала, и сказал, что знаю, где она находится, и могу ввести его к ней вдом. Это предложение сразу пришлось ему по сердцу, и я из хитрости завел сним беседу о приятных ему вещах. Толкуя таким образом, мы добрались до егодома. Я рассыпался в любезностях перед его зятем и сестрой, а они,убежденные в том, что я явился к обеду по приглашению лисенсиата, сталипросить прощения, что, не предупрежденные о столь высоком госте, ничем неуспели запастись. Воспользовавшись случаем, я пустился в уверения о моих давних дружескихчувствах к их семье, доказывая, что я свой человек и нехорошо было быразводить со мной всякие церемонии. Они сели за стол; сел и я, а чтобы лисенсиат не выказал недовольства -ему ведь и в голову не цриходило меня приглашать, - время от времениподдразнивал его упомянутой дамочкой, цедя сквозь зубы, что она-дерасспрашивала меня о нем, и прочее тому подобное вранье. Это примирило его смоим обжорством, ибо того разгрома, который я учинил закускам, не моглопроизвести и пушечное ядро. Подали олью, и я уничтожил ее почти всю в дваглотка - без злого умысла, но с поразительной быстротой. Можно былоподумать, что, даже когда она была у меня во рту, я все еще боялся, как быее у меня не отняли. Да простит меня бог, но даже кладбище Антигуа вВальядолиде не пожирает тела мертвецов с такой быстротой - а уже через суткиот них ничего не остается, с какой я пожирал во всю силу своих челюстейподвертывавшиеся мне кушанья. Хозяева, вероятно, не могли не заметить техогромных глотков, какими я втягивал в себя бульон, вычерпывания до днасуповой посуды, преследования, которому я подвергал кости, и истреблениямяса. Сказать по правде, я, между прочим, успел набить всякой всячиной и своикарманы. Наконец убрали со стола. Мы с лисенсиатом удалились к окну, чтобыпотолковать о паломничестве к названной особе, которое я взялся устроить.Сделав вид, будто меня окликнули с улицы, я отозвался: "Вы меня, сеньора?Сейчас иду", - и попросил позволения у лисенсиата покинуть его на минутку.Надо полагать, что с того времени он мог бы поджидать меня до сих пор, ибо,уничтожив весь хлеб и заметив, что все встали из-за стола, я исчез навеки. Потом я с ним встречался много раз и имел случай оправдаться, наговоривкучу выдумок, не относящихся, однако, к моему рассказу. Пошел я куда глаза глядят, добрался до Гвадалахарских ворот и уселся наодну из скамеек, которые ставят обычно у дверей лавок. Богу было угодно,чтобы в это самое время к лавке подошли две девицы из числа тех, что пускаютв оборот свои личики. Были они закутаны по самые глаза и разгуливали всопровождении своей старухи и маленького пажа. Они спросили меня, нет ли впродаже бархата какой-нибудь особой выделки. Я - лишь бы начать с нимибеседу - принялся плести всякую чепуху, играя словами и расточая любезности.По моей непринужденности они решили, что кое-что из лавки им можетперепасть, я же предложил им выбрать все, что понравится, ибо в этом не былодля меня никакого риска. Они стали отказываться и уверять, что никогданичего не принимают от незнакомых людей. Я сказал, что с моей стороны былобы дерзостью ничего им не предложить, и я надеюсь, что они окажут мнемилость и примут несколько кусков тканей, выписанных мною из Милана, которыевечером принесет им на дом мой слуга. Тут я указал как на своего накакого-то лакея, стоявшего напротив нас и ожидавшего своего хозяина, которыйзашел в другую лавку, почему слуга этот стоял с непокрытой головой. А дабыони приняли меня за человека из хорошего общества и за лицо известное, ятолько и делал, что снимал шляпу перед всеми проходившими мимо советниками икавалерами и, не будучи ни с кем из них знаком, учтиво с ними здоровался,словно я с ними на короткой ноге. Девицы весьма этому обрадовались; их такжеослепила сотня золотых эскудо, которую я извлек из кармана, когда в их:присутствии у меня попросил милостыню какой-то нищий. Они решили, что явесьма знатная персона. Тут, спохватившись, что им пора идти домой, ибо ужевечерело, они предупредили меня, что лакея следует прислать не иначе кактайком. Я попросил у них в знак особой милости, как бы в залог непременнойзавтрашней встречи, дать мне отделанные золотом четки, которые держала вруках самая из них хорошенькая. Девицы сначала поломались, я же предложилим, со своей стороны, в залог сто эскудо и попросил сказать, где они живут.В намерении нагреть меня в дальнейшем на большую сумму они отказались отзалога, дали мне свой адрес, поинтересовались, где я живу, и предупредилиеще раз, что лакей не может явиться к ним в любое время, ибо они - дамывысшего света. Я пошел проводить их по Большой улице и в начале улицыТележной выбрал, как мне показалось, самый лучший и самый большой дом, удверей которого стояла карета без лошадей, и сказал девицам, что это моеобиталище и что дом, карета и сам хозяин всего этого готовы к их услугам.Назвался я доном Альваро де Кордоба и на глазах у моих девиц скрылся вдверях этого здания. Вспоминаю также, что, когда мы выходили из лавки, я сважным видом подал знак одному из лакеев подойти ко мне и сделал вид, будтовелю ему и другим лакеям оставаться здесь и ждать меня. Девиц я в этомубедил, на самом деле я спросил его, не находится ли он в услужении у моегодяди командора. Он ответил, что нет. Таким способом я ловко присвоил себе,как истый кабальеро, чужих слуг. Наступила темная ночь, и все мы сошлись в нашем доме. Там я встретилсяс солдатом-тряпичником, притащившим восковую свечу, которую ему далиподержать на похоронах и с которой он улизнул. Звали его Маргусо, и родилсяон в Олиасе, исполнял роль полководца в некой комедии и сражался с маврами вкаком-то балете. Когда он беседовал с кем-нибудь из побывавших во Фландрии,то рассказывал о своей службе в Китае, а когда его собеседниками оказывалисьлица, побывавшие в Китае, то он хвастался своими подвигами во Фландрии.Порой он поговаривал поставить все у нас на военную ногу, как в лагере, но,видимо, сам мог только давить вшей; он называл замки, но сам видел их разветолько на монетах. Он восхвалял память дона Хуана, и я не раз слыхал, как онговорил, что имел честь быть другом самого Луиса Кихады. Он рассказывал отурках, о галионах и о полководцах все то, о чем поется в песнях. Ничего несмысля в морских делах, он рассуждал о том сражении, которое дал дон Хуанпри Лепанто, полагая, что Лепанто - это какой-то весьма воинственный мавр, инисколько не подозревая, что это название морского залива. Мы мерли сосмеху. Вскоре явился и мой спутник с разбитым носом, с перевязанной головой,весь окровавленный и грязный. Мы спросили его, что было причиной этому, и онрассказал о паломничестве к похлебке святого Иеронима и о том, как онпопросил удвоенную порцию для неких благородных, но бедных особ. Эту порциюему дали, обделив других нищих, а они в досаде отправились следом за ним иобнаружили его в укромном уголке за воротами, где он храбро разделывался сосвоим котелком. Начался спор о том, хорошо ли обманывать всех, чтобынажраться одному, лишая других пищи ради собственной своей пользы. За споромв ход были пущены и палки, а вслед за палками на бедной голове моегоспутника появились шишки и кровоподтеки. Атаковали его и глинянымикувшинами, а урон его носу был нанесен деревянною мискою, которую кто-то далему понюхать с несколько большим азартом, чем требуется. Шпагу у негоотняли. На крики выбежал привратник, но и он не мог добиться мира и тишины.В конце концов приятель мой, увидав себя в столь великой опасности,взмолился: - Я отдам вам все, что съел! Но этого оказалось недостаточным, ибо на него обрушились за то, что,прося якобы для других, он скрыл, что сам являлся таким же охотником надаровую похлебку, как и все остальные. - Взгляните на этого оборванца, на эту тряпичную куклу! Выглядит онгрустней, чем лавка пирожника во время поста, дыр на нем больше, чем уфлейты, заплат - чем пятен у пегой лошади, а пятен - чем в яшме! - вопилкакой-то нищий студент с корзинкой для подаяний. - Тут за похлебкой стоятлюди, которые могли бы стать епископами, а какая-то голытьба осмеливается еепожирать. Я бакалавр философии из Сигуэнсы! Привратник, услыхав, как один старикашка заявил, что хотя он ипользуется даровым супом, но тем не менее происходит от Великого Полководцаи имеет знатную родню, кинулся их разнимать. Тут я и оставлю его, ибо мой приятель удалился разбинтовывать своимослы. Глава XVI в которой речь идет о том же, пока все не попадают в тюрьму Явился Мерло Диас со своим поясом, превратившимся в ожерелье изглиняных кувшинчиков и склянок, которые он насобирал по женским монастырям,прося у монашек напиться и без зазрения совести присваивая себе посуду. Егоперещеголял Лоренсо дель Педросо, вернувшийся с промысла в роскошном плаще,который он обменял в одной бильярдной на свой столь облезлый, что тому, комуон достался, не придется больно в нем красоваться. Обычно он снимал свойплащ, как бы собираясь вступить в игру, клал его вместе с другими, а затем,сделав вид, что не нашел, с кем составить партию, уходил, прихватывая ссобой тот плащ, который ему больше всех приглянулся. Проделывал он это итам, где играли в арголью и в кегли. Все это, впрочем, оказалось пустяком в сравнении с доном Козме, которыйявился окруженный толпою золотушных, больных язвами, проказой, раненых ипокалеченных мальчишек: он превратился в знахаря и лечил своих больныхкрестными знамениями и молитвами, коим его научила какая-то старуха. Этотдон Козме зарабатывал за всех, ибо если он не замечал под плащом уприходивших к нему страждущих какого-нибудь свертка или не слыхал звонаденег в карманах либо писка цыплят или каплунов, то о лечении не заходило иречи. Обобрал он половину королевства, заставляя верить всему, что было емуугодно, ибо не родился еще такой искусник в обманах и лганье, как он; дажепо рассеянности он не говорил правды. Он вечно поминал младенца Иисуса,входил в дома, произнося "Deo gratias" и "Дух свят да пребудет со всеми".При нем всегда были атрибуты лицемерия - четки с гигантскими зернами ивыглядывавший как бы ненароком из-под плаща и омоченный в крови из носукончик бича, коим он якобы себя бичевал. Когда он чесался от укусов вшей, тоделал вид, что его терзает власяница, вынужденную же свою голодовку онвыдавал за доброхотный пост и воздержание. Он перечислял, каким искушениямон подвергался; упоминая дьявола, всегда приговаривал "Да оборонит исохранит нас господь"; при входе в церковь целовал пол, называя себянедостойным грешником, не поднимал на женщин глаз, но подолы им заворачивал.Этими выходками он так действовал на народ, что все препоручали себя егопредстательству, а это было все равно что препоручать себя дьяволу, ибо онбыл не просто игроком, а еще и искусником, чтобы не сказать шулером. Имягоспода бога он употреблял не только всуе, но и впустую, а что касаетсяженщин, то у него было семь детей и две обрюхаченные его трудами святоши. Пришел после этого с превеликим шумом Поланко и попросил дать емумешок, большой крест, длинную накладную бороду и колокольчик. В таком видеон бродил по вечерам, возглашая: "Не забывайте про смертный час и уделитечто-нибудь на души чистилища" и так далее. Таким способом собирал онпорядочную милостыню. Он забирался также в дома, двери которых были открыты,и если не встречал помехи или лишних свидетелей, то забирал все, что плохолежит, а если на кого-нибудь и натыкался, то звонил в свой колокольчик ивозглашал: "Не забывайте, братья" и так далее. Все эти воровские уловки и необычайные способы существования я изучил,пробыв в этой компании месяц. Вернемся теперь к тому дню, когда я показалмоим друзьям полученные от девиц четки и рассказал их историю. Товарищивесьма хвалили мою ловкость, а четки были вручены старухе, с тем чтобы онапродала их за ту цену, какую найдет подходящей. Старуха эта отправилась сними по домам, говоря, что четки эти принадлежат какой-то бедной девушке,которая продает их, так как ей нечего есть. На всякий случай у нее былиприпасены свои уловки и извороты. Она то и дело плакала навзрыд, ломала рукии горестнейшим образом вздыхала. Всех она называла своими детками и носилаповерх очень хорошей сорочки, лифа, кофты, нижних и верхней юбок рваныймешок из грубого холста, принадлежавший ее другу-отшельнику, обитавшемуякобы в горах близ Алькала. Старуха вела хозяйство всей нашей братии, быланашей советчицей и укрывательницей краденого. Дьяволу, который никогда недремлет, если дело касается его рабов, было угодно, чтобы в один прекрасныйдень, когда наша старуха поплелась продавать в какой-то дом краденое платьеи разные вещицы, владелец их узнал свое имущество и привел альгуасила.Старуху, называвшуюся мамашей Лепрускас, зацапали, и она тут же созналась воВсех своих делах, рассказала о нашей жизни и о том, что мы являемся рыцарямилегкой наживы. Альгуасил посадил ее в тюрьму, а затем явился к нам на дом и засталвсех нас на месте. С ним было с полдюжины корчете, этих пеших палачей, и ониповолокли всю нашу жульническую коллегию в тюрьму, где ее рыцарская честьоказалась в великой опасности. Глава XVII в которой описывается тюрьма и все, что случилось в ней, вплоть дотого, когда старуху высекли, товарищей моих поставили к позорному столбу, аменя отпустили под залог На каждого из нас при входе в тюрьму надели наручники и кандалы ипогнали в подземелье. По дороге туда я решил воспользоваться бывшими при мнеденьгами и, вытащив один дублон, сказал тюремщику: - Сеньор, я хочу сказать вам кое-что по секрету. А чтобы он меня выслушал, я в виде задатка дал ему поглядеть назолотой. Увидев монету, он отвел меня в сторону. - Молю вашу милость, - обратился я к нему, - о сострадании кпорядочному человеку. Потом я нашел его руки, и так как ладони его были созданы для того,чтобы принимать подобные приношения, заключил в их тиски двадцать четыререала. Он сказал: - Я посмотрю, что это за болезнь, и если она не серьезна, подземельявам не миновать. Я понял всю тонкость его обращения и весьма смиренно что-то емуответил. Он оставил меня наверху, а товарищей моих всех отправил вниз. Не буду подробно рассказывать о том веселье и смехе, которыесопутствовали нам, пока нас вели по городу и доставляли в тюрьму. Шли мысвязанные, подбадриваемые пинками, одни без плащей, другие волоча их засобою. Любопытное зрелище являли собою наши персоны, облаченные взаплатанные и весьма пестрые одеяния. Иного из нас, не имея возможностисхватить за что-нибудь мало-мальски надежное, придерживав и просто за голоетело. Другого и за тело было невозможно схватить - так он исхудал от голода.Некоторые шли, оставив в руках у полицейских куски своих расползшихся куртоки штанов. Когда же развязали веревку, которой все мы были скручены, оналишила нас последних наших лохмотьев, напрочно к ней прилипших. С наступлением ночи меня положили спать в общую камеру. Мне дали койку.Стоило посмотреть, как некоторые заключенные заваливались спать нераздеваясь, между тем как другие одним движением скидывали с себя свойскудный наряд. Кое-кто занялся игрою. Нас заперли и погасили свет. Мыпозабыли о своих кандалах. Параша была расположена как раз у моего изголовья. То и дело еюприходили пользоваться ночью. Прислушиваясь к издаваемым звукам, я сначаладумал, что это раскаты грома, и начинал креститься, поминая святуювеликомученицу Варвару, но потом, различив запах, понял, что раскаты этисовсем не небесного происхождения. Воняло так, что я чуть не помер. Когопросто несло, а кого - как на пожар. В конце концов я вынужден былпотребовать, чтобы посудину перенесли куда-нибудь в другое место. По этомуповоду произошел обмен крепкими словечками. Я не заставил себя ждать иодного из тех, кто обеспокоил мой сон, не долго думая, смазал по физиономииремнем. Он подскочил и опрокинул посудину. Все проснулись и начали в темнотелупить друг друга ремнями; вонь стояла такая, что все повскакали. Поднялсявеликий шум, и начальник тюрьмы, полагая, что от него удрал кто-нибудь изего вассалов, примчался, вооруженный, со всем своим войском. Открыли дверь,внесли свет, и он осведомился, что произошло. Все свалили вину на меня. Яоправдывался, доказывая, что всю ночь мне не давали сомкнуть очей, так каквсе поочередно открывали свое очко. Тюремщик, считая, что я скорее дам емуеще дублон, нежели погружусь в подземелье, воспользовался этим случаем ивелел мне идти вниз. Я же решил лучше пойти в подземелье, но только неотдавать свой кошелек на полное разграбление. Меня отвели вниз, где я былвстречен ликованием и радостью моих друзей. Эту ночь я спал тревожно. Наконец господь послал нам утро, и мывыбрались из подземелья. Мы посмотрели друг на друга, и первое, что намвелели наши соседи, - это внести некую мзду на наведение чистоты, до чистотынепорочной девы Марии никакого отношения не имеющей, иначе они всыплют нампо первое число. Я тотчас же выложил шесть реалов, товарищам моим нечегобыло дать, и им пришлось остаться в подземелье на следующую ночь. Вместе с нами сидел некий парень - кривой, долговязый, усатый, смрачным лицом, с согнутой спиной, на которой были заметны следы плетей.Железа на нем было больше, чем в Бискайе, - две пары кандалов и цепь упояса. Называли его Дылдой. Он говорил, что сидит за прегрешения по ветрянойчасти. В моем воображении последовательно возникали мельницы, кузнечныемехи, веера. Но когда ему задали вопрос, что из этого послужило причиной егоареста, он сказал, что не это его погубило, а то, что он зады повторял; ясначала решил, что сидит он не впервой и все за те же преступления, и лишьпотом сообразил, что он имеет в виду мужеложество. Когда начальник тюрьмыругал его за какие-либо провинности, тот огрызался, обзывая его кладовщикомпалача и смотрителем погреба человеческих вин. В преступлениях своих онпокаялся, но не раскаивался, и был настолько отчаянным, что мы вынужденыбыли принять особые меры предосторожности, и никто даже шептуна не решалсяпустить, боясь напомнить ему о месте, где кончается спина. Парень этот водилдружбу с другим молодцом, по имени Робледо, а по прозвищу Сверленый. Тотговорил, что сидит за вольнолюбие, ибо руки его без стеснения забирали все,что подвертывалось. Драли его больше, чем почтовую лошадь, и не было палача,который не испытал бы на нем силу своих рук. Лицо у него было исполосованоножевыми ранами, число ушей не парным, а ноздри зашиты, но не столь ловко,как были рассечены они надвое ножом. С этими двумя молодыми людьми водилокомпанию еще четверо - столь же дерзких на вид, как львы на гербах, с ног доголовы закованных в цепи и осужденных на галерные работы. Они говорили, чтоскоро смогут похвалиться своей службой королю на суше и на море. Трудноповерить, с какой радостью ожидали они своей отправки. Вся эта компания, раздосадованная тем, что мои товарищи не платяттюремных податей, решила ночью, как говорится, напустить на нас змей, тоесть отодрать предназначенной для этой цели веревкой. Наступила ночь. Насзапрятали в самый дальний карман тюрьмы и погасили свет. Я тотчас забралсяпод нары. Двое из молодцов начали посвистывать по-змеиному, а третий -работать веревкой. Наши бедные рыцари, увидав, что дело приняло такойоборот, тесно прижались друг к другу своими телами, которые для вшей икоросты составляли и завтрак, и обед, и ужин; они целым клубком завалились вщель между нарами, вроде гнид в волосах или клопов в кровати. От ударовверевок трещали доски, а избиваемые молчали. Мерзавцы, не слыша воплей своихжертв, перестали лупить их веревками и принялись забрасывать кирпичами ивсякими обломками. Один из них угодил в темя дону Торибио и раскроил емубашку. Тот заорал, что его убили. Дабы никто не услыхал криков, мошенникистали петь хором и лязгать кандалами. Дон Торибио же, ища спасения, силилсяподлезть под своих соседей. Стоило послушать, как от этих усилий стучали ихкости - точь-в-точь как трещотки святого Лазаря. Одежда их окончила своесуществование, нигде не осталось ни лоскутка. Камни и другие метательныеснаряды сыпались в таком изобилии, что в скором времени в голове названногодона Торибио оказалось больше дыр, чем в его платье. Не находя никакогоукрытия от этого града небесного и чувствуя, что ему приходит мученическийконец святого Стефана, хотя святостью его он не обладал, он взмолился, чтобыего отпустили, обещая заплатить выкуп и отдать в залог свое платье. Это былоему разрешено, и, к огорчению всех остальных, кои за ним прятались, онеле-еле выполз с пробитой головой и перебрался на мою сторону. На головыостальных, хотя обладатели их и поспешили принять то же решение, успелообрушиться больше черепичных обломков, чем росло на них волос. В уплатуподати они предложили свое платье, справедливо рассудив, что лучше лежать впостели из-за отсутствия одежды, нежели из-за ранений. В эту ночь их поэтомуоставили в покое, а утром потребовали, чтобы они разделись. Они разделись,но тут выяснилось, что всего их тряпья не хватило на подшивку и пары драныхчулок. Всем им пришлось остаться в кровати под лохматым шерстяным плащом,завернувшись в который обычно давят вшей. Прикрытие это скоро дало знать осебе, ибо последние набросились на них, как голодные собаки. Были тамвши-великаны и такие, что смогли бы впиться в ухо быка. Злополучные товарищимои уже боялись быть съеденными заживо. Пришлось скинуть этот несчастныйплащ и, проклиная судьбу, до крови царапать себе тело ногтями. Я выбрался изподземелья, попросив у них прощения за то, что вынужден с ними расстаться,еще раз сунул в руку тюремщика три реала по восемь мараведи и, узнав, кто изсудейских писарей ведает моим делом, послал за ним мальчишку на побегушках.Тот явился, мы с ним уединились, и я, рассказав о своем деле, упомянул, чтоу меня есть кое-какие деньги, и попросил его взять их на хранение, а еслипредставится случай, то и заступиться за несчастного идальго, которыйобманом был вовлечен в преступную шайку. - Поверьте, ваша милость, - сказал он, клюнув на мою приманку, - тутвсе зависит от нас, и если в нашей компании окажется негодный человек, то онможет натворить много зла. Я просто так, ради удовольствия присудил кгалерам больше невинных, чем бывает букв в судебном протоколе. Доверьтесьмне и будьте покойны, что я вытащу вас отсюда целым и невредимым. С этим он ушел, однако в дверях обернулся и попросил у меня чего-нибудьдля добрейшего альгуасила Дьего Гарсии, которому следует, мол, заткнуть ротсеребряным кляпом, и еще для какого-то докладчика по делу, дабы помочь емупроглотить все пункты обвинения. - Докладчик, сеньор мой, - объяснил мне писарь, - может одним лишьнахмуриванием бровей, возвышением голоса или топаньем ноги, посредством чегоон привлекает внимание обычно рассеянного судьи, - словом, одним движениемсжить со света любого христианина. Я сделал вид, что понял его, и добавил еще пятьдесят реалов. Вблагодарность за это он посоветовал мне поднять воротник моего плаща исообщил два средства от простуды, которую я схватил в холодной тюрьме. Напрощание он сказал, взглянув на мои оковы: - Не печальтесь. За восемь реалов начальник тюрьмы окажет вам всякиепослабления. Это ведь такой народ, который добреет только тогда, когда этоему выгодно. Мне понравился этот совет, и по уходе писаря я дал начальнику эскудо, итот снял с меня наручники. Он пускал меня к себе в дом. У него была жена - настоящий кит - и дведочки, дуры и уродины, но тем не менее крайне склонные к распутству.Случилось, пока я был там, что начальник, которого звали Бландонес де СанПабло (жена его прозывалась донья Ана де Мора), пришел однажды к обеду,задыхаясь от бешенства. Есть он не захотел. Супруга его, подозревая большуюнеприятность, так пристала к нему со своими назойливыми расспросами, что онв конце концов вскричал: - А что же делать, если этот негодяй и вор Альмендрос, апосентадор,когда мы поспорили с ним относительно арендной платы, сказал мне, что тынечиста? - А он что, подол мне чистил, что ли? - вскипела она. - Клянусь памятьюмоего деда, ты не мужчина, раз не вырвал ему за это бороду! Позвать мнеразве его служанок, чтобы они меня почистили? Слава богу, - тут онаобернулась ко мне, - я не такая иудейка, как он. Из тех четырех куарто, чтоему цена, два - от мужика, а остальные восемь мараведи - от еврея. Честноеслово, сеньор Паблос, если б он сказал это при мне, я бы напомнила. ему, чтона плечах у него мотовило святого Андрея! Тогда весьма опечаленный начальник тюрьмы воскликнул: - Ах, жена, молчи, ибо он сказал, что на мотовиле этом естьвиток-другой и твоей пряжи и что нечиста ты не потому, что свинья, а потому,что не ешь свинины. - Значит, он назвал меня иудейкой? И ты так спокойно об этом говоришь?Так-то ты бережешь честь доньи Аны Мора, внучки Эстебана Рубио и дочериХуана де Мадрида, что известно богу и всему свету? - Как, - вмешался тут я, - вы дочь Хуана де Мадрида? - А как же, - ответила она, - дочь Хуана де Мадрида из Ауньона. - Клянусь богом, что тот, кто оскорбил вас, - сам иудей, распутник ирогоносец! Хуан де Мадрид, царствие ему небесное, - продолжал я, - былдвоюродный брат моего отца, и я всем докажу, кто он такой, ибо это задеваети меня. Если меня выпустят из тюрьмы, я заставлю этого мерзавца сто разотказаться от своих слов. У меня в городе есть особая грамота, касающаяся иотца, и дяди, писанная золотыми буквами. Все чрезвычайно обрадовались новому родственнику и воспрянули духом,узнав про грамоту. Грамоты, впрочем, такой у меня не было, да я и понятия неимел, кто они такие. Супруг пожелал в подробностях осведомиться о нашемродстве, а я, дабы он не уличил меня во лжи, клялся, божился и делал вид,что все еще не могу прийти в себя от ярости. Тогда они стали успокаиватьменя и уговаривать не думать и не говорить об этом деле. Я же время от времени нарочно и как бы невзначай восклицал: "Хуан деМадрид? Все, что он про него наплел, - это же курам на смех!" Или: "Хуан деМадрид? Так ведь его отец был женат на толстой Ане де Асеведо!" А затемснова на некоторое время умолкал. В конце концов начальник тюрьмы дал мне в своем доме стол и постель; аписец по его просьбе и благодаря моему подкупу обстряпал все так удачно, чтостаруху вывезли из тюрьмы на всеобщее рассмотрение верхом на некоем серомживотном, коего тащили на поводу, между тем как шествие возглавлял певец еепровинностей. Оповещение о ней было таково: "Женщине сей за воровство". Тактмарша отбивал ей по спине палач, согласно предписанию сеньоров в судейскихмантиях. За нею следовали мои товарищи, без шляп, с открытыми лицами, наводовозных клячах. Их поставили к позорным столбам, причем оттого, что наних были одни лохмотья, срам их усугублялся, ибо каждый мог его обозревать,а потом выслали каждого из Мадрида на шесть лет. Я был выпущен под залог помилости писца, да и докладчик по моему делу не сплоховал: он взял тономниже, говорил тихо и долго; читая мое дело, ловко перепрыгивал черезоснования обвинения и проглатывал целые параграфы. Глава XVIII о том, как я водворился в гостинице, и о несчастье, которое меня тампостигло Выйдя из тюрьмы, я очутился один-одинешенек и без друзей. Хотя они идали мне знать, что пойдут по севильской дороге, прося милостыню,присоединиться к ним я не пожелал. Решил я поселиться в гостинице, где и познакомился с одной девицей -рыжеволосой, беленькой, веселой, охотно вмешивающейся в чужие дела, поройсдержанной, а порой весьма сговорчивой и услужливой. Девица эта немножкосюсюкала и пришепетывала, боялась мышей, была уверена, что у нее красивыеручки, и, чтобы все ими любовались, всегда сама снимала нагар со свечей иразрезала еду за столом. В церкви она сидела, сложив руки на груди, наулицах указывала пальчиком, кто в каком доме живет, в гостиной постояннопоправляла в волосах шпильку, если же играла, то только в писпириганью, ибои тут можно было показать ручки. Время от времени она нарочно позевывала,чтобы показать зубки и иметь повод перекрестить ротик. Одним словом, все вдоме было ее ручками так щупано и перещупано, что она уже надоеласобственным родителям. Они меня очень хорошо приняли в своем доме, ибо япоговаривал, что хотел бы снять его. Кроме меня, здесь жили один португалеци какой-то каталонец. И тот, и другой обошлись со мной весьма учтиво. Девицапоказалась мне годной для развлечения от скуки, и это было тем более удобно,что я проживал с нею под одной крышей. Я начал с того, что не спускал с нееглаз, рассказывал разные разности, которых понабрался для приятноговремяпрепровождения, сообщал всяческие новости, хотя нигде их и не узнавал,короче говоря - оказывал ей и ее родителям множество услуг, которые мнесамому ничего не стоили. К тому же я сообщил им, что сведущ в колдовстве ичто могу, если пожелаю, сделать так, что всем покажется, будто их дом горит,и всякую другую ерунду, которую они принимали всерьез, так как были оченьлегковерными людьми. Одним словом, я завоевал всеобщее расположение, но несумел еще покорить девицу, ибо не был одет как нужно, хотя несколько иулучшил свое платье при содействии начальника тюрьмы, которого продолжалнавещать, поддерживая с ним родственные связи в обмен на мясо и хлеб. Из-заплохой одежды меня не ценили в должной степени. Дабы меня принимали за человека, скрывающего свои богатства, я подсылалв гостиницу в свое отсутствие разных приятелей. Сначала пришел один из них испросил сеньора дона Рамиро де Гусмана, как я назвал себя, ибо друзьяубедили меня, что переменить имя ровно ничего не стоит и весьма полезно. Онспросил "дона Рамиро, делового человека, богача, который только чтовыхлопотал себе три подряда у короля". Хозяйки не узнали меня по этомуописанию и ответили, что у них живет некий дон Рамиро де Гусман, но не стольбогатый, сколь оборванный, низкий ростом, некрасивый лицом и бедный. - Так это он и есть, - объявил мой приятель, - и я не пожелал бы иметьбольшей ренты на службе господу богу, чем тот доход в десять тысяч дукатов,который он получает. Он понарассказал им еще всякого вздору, от коего они пришли в полнейшееизумление, и ушел, попросив передать мне к акцепту подделанный вексель надевять тысяч эскудо. Тут и дочка, и мать поверили в мое богатство и заранеестали прочить меня в мужья. Я пришел домой с совершенно невозмутимым видом,а они уже в дверях вручили мне вексель и сказали: - Деньги и любовь трудно скрыть, сеньор Рамиро. Почему же вы, вашамилость, таились от нас, зная о нашем к вам расположении? Притворившись недовольным, что они узнали о векселе, я удалился в своюкомнату. Нужно было видеть, как, поверив в мое богатство, стали они уверять,что все мне идет, восхищаться моим красноречием, находить, что ни у кого,кроме меня, нет такого изящества! Убедившись в том, что они попались наудочку, я объяснился девчонке в любви, и она выслушала меня с огромнымудовольствием, наговорив мне, в свою очередь, тысячу самых лестных вещей. Мыразошлись, и в один из ближайших вечеров я, дабы еще больше утвердить их вмысли о моем богатстве, заперся в своей комнате, которая отделялась от ихпомещения всего лишь тонкой переборкой, и, достав свои пятьдесят эскудо,пересчитал их столько раз, что на слух можно было принять их за шесть тысяч.Окончательно уверившись тогда в моей денежной наличности, они сна лишились,чтобы угодить мне и исполнить все мои желания. Португальца звали senhor {Сеньор (португ.).} Васко де Менезес, fidalgo{Кавалер (португ.).} ордена Христа. Он носил длинный шерстяной плащ, высокиесапоги, низенький воротник и огромные усы. Кавалер этот сгорал от любви кдонье Беренгеле де Робледо - так звали мою девицу, и пытался влюбить ее всебя, чаще вздыхая за разговором, чем святоша за проповедью великим постом.Он скверно пел и вечно ссорился с каталонцем, самым скучным и жалким из всехбожьих созданий. Обедал он, как перемежающаяся лихорадка, через два дня натретий и довольствовался столь черствым хлебом, что его едва мог укуситьсамый злоречивый человек. Он строил из себя весьма бравого мужчину, но разветолько яиц не нес, ибо во всем остальном был совершенной курицей и хвасталсякак курица, только что снесшая яйцо. Заметив, как быстро подвигаюсь явперед, оба стали злословить на мой счет. Португалец говорил, что я вшивыймошенник и голодранец, а каталонец называл меня трусом и подлецом. Я все этознал и порой слыхал собственными ушами, но был не расположен им отвечать. В конце концов девица стала тайком со мной беседовать и принимать моизаписки. Начинались они, как обычно: "В этой моей дерзости повинна вашапревеликая красота..." Дальше я предлагал ей себя в рабы, а вместо подписиизображалось сердце, пронзенное стрелой. Мало-помалу мы перешли на ты, и я,дабы дать новую пищу ее вере в мое высокое положение, в один прекрасный деньвышел из дому, нанял мула, прикрыл лицо плащом и, изменив голос, подъехал кгостинице и спросил о себе самом: не живет ли здесь его милость сеньорРамиро де Гусман, владетель Вальсеррадо и Велорете. - Да, здесь живет невысокого роста кабальеро, которого зовут именнотак, - откликнулась девушка. Я сделал вид, что сообщенные ею приметы меня убедили, что он и есть,кого я ищу, и попросил передать ему, что дон Дьего де Солорсано, егоуправляющий, приезжал собирать причитающиеся ему доходы и заезжал, дабыпоцеловать ему ручки. После этого я удалился и вскоре пришел обратно в своемнастоящем виде. Хозяева встретили меня с необычайной радостью, упрекнув,зачем я скрыл от них свои владения в Вальсеррадо и Велорете, и передалипоручение управителя. Этот случай совсем сразил мою девицу, возжаждавшую столь богатого мужа,и мы сговорились с нею о свидании в час ночи в ее комнате, в которую можнобыло попасть через коридор, выходивший на крышу, куда было обращено ее окно.Всепроницательный дьявол устроил так, что когда я с наступлением ночи,обуреваемый желанием насладиться представившимся случаем, вышел в коридор истал выбираться на крышу, то поскользнулся, полетел я грохнулся на крышусоседнего дома, где жил какой-то судейский писец, с такой силой, что перебилвсе черепицы. От шума проснулся весь дом, и, думая, что это воры - судейскиеобо всех судят по себе, - люди полезли на крышу. Заметив их, я попыталсяспрятаться за трубу, но тем только усилил их подозрения. Писец, его брат идвое его слуг поколотили меня палками и связали, не оказав мне никакогоуважения, и все это на глазах моей дамы. Она, видя все это, толькозаливалась смехом, ибо, как я уже сказал, считала меня магом и волшебником ивообразила, что это все шутка и некромантия, а потому начала просить меняподняться к ней на крышу: она, мол, посмеялась вдоволь и предостаточно, Явыл под палками и тумаками, но самое обидное было то, что она, думая, будтовсе это устроено мною нарочно, не переставала хохотать. Писец тут же стал вести дознание и, услыхав бряцанье ключей в моемкармане, признал их за отмычки и так и записал в протоколе, хотя ясно быловидно, что это ключи. Когда я назвал себя доном Рамиро де Гусманом, онвесело расхохотался. Удрученный тем, что меня колотили палками на глазахмоей возлюбленной, схватили без всякого основания и считают вором, я незнал, как мне поступить. Я преклонял перед писцом колени, но ни этим, никаким-либо иным способом ничего от него не добился. Все это происходило на крыше, а судейские способны и черепицы на крышепризвать в свидетели обвинения. Меня велели спустить вниз, что и сделаличерез окно комнаты, служившей кухней. Глава XIX в которой идет рассказ о том же и о разных других происшествиях Всю ночь я не сомкнул очей, размышляя о своем несчастье, заключавшемсяне столько в падении на крышу, сколько в том, что я попал в руки судейскогописца. Вспоминая же найденные будто бы в моем кармане отмычки и исписанныепо этому поводу листы дознания, я понял, что ничто не разрастается так всвоей величине, как вина под властью судейского крючкотвора. Ночь напролет яизмышлял всяческие планы. Мне приходило в голову молить его именем ИисусаХриста, но, вспомнив, что эти книжники сотворили с Христом, я отказался отэтой мысли. Много раз пробовал я освободиться от пут, но писец тотчасслышал, что я ворочаюсь, и вставал проверять узлы. Ему, пожалуй, больше нетерпелось засудить меня, чем мне освободиться. Чуть только забрезжило утро,писец оделся и, пока в доме все еще спали, явился вместе со своимисвидетелями, взялся за ремень и хорошенько прогулялся им по моей спине,обвиняя меня в пороке воровства с таким усердием, с каким может обвинятьлишь тот, кто сам предается этому пороку. Так мы проводили время: он -одаряя меня ударами, а я - подумывая о том, чтобы одарить его деньгами -этой кровью невинного агнца, лишь с помощью которой можно обрабатывать самыетвердые алмазы; как вдруг, подвигнутые просьбами моей возлюбленной, котораявидела мое падение и убедилась в том, что это не волшебство, явилисьпортугалец и каталонец. Писец, видя, что они разговаривают со мной,навострил перо и решил тут же пришпилить их, как моих соучастников.Португалец не стерпел этого и довольно неучтиво с ним поспорил, заявив, чтоон благородный fidalgo de casa du rey {Идальго из придворных (португ.).} ичто я - home muito fidalgo {Человек весьма благородного происхождения(португ.).} и безобразие и подлость держать меня связанным. Тут он принялсяосвобождать меня от уз, писец поднял крик о сопротивлении властям, слуга жеего, нечто среднее между полицейскими и крючками, поскидав и потоптав ногамисвои плащи и порвав на себе воротники, что делается, дабы изобразить неимевшую места драку, стали призывать заступничество королевской власти.Наконец португалец и каталонец развязали меня. Тогда писец, видя, что емуникто не помогает, заявил: - Со мной, клянусь богом, так поступать нельзя, и, не будь ваши милоститем, кем вы являетесь, это могло бы вам дорого обойтись! Велите-каудовлетворить этих свидетелей и примите во внимание, что я остаюсь безовсякой выгоды. Я сразу смекнул, в чем тут дело, вытащил восемь реалов и отдал их.Хотелось мне возвратить писцу полученные удары, но, решив промолчать о них,я оставил эту мысль и ушел со своими заступниками, принося им своюблагодарность за освобождение и избавление. Лицо мое было все в синяках, аплечи выражали недовольство палочной расправой. Каталонец очень смеялся и советовал моей девице выходить за меня замуж,дабы перевернуть пословицу "Сначала рогатый, потом побитый" на "Сначалапобитый, потом рогатый". Называли они меня смельчаком и решительныммужчиной, играя двумя значениями слова sacudido, значащим еще и "человек, изкоторого выбили пыль". Стоило мне войти в комнату, где они находились, кактотчас же начинался разговор о палочных ударах или же о батогах и кольях.Все это меня весьма изводило. Видя, что я становлюсь предметом насмешек иоскорблений, и заметив, что вера в мое богатство пошатнулась, я началподумывать о том, как бы удрать из этого дома, а для того, чтобы незаплатить за еду, постель и прожитие, что составляло изрядное количествореалов, и благополучно вынести мои пожитки, сговорился я с неким лисенсиатомБрандалагосом, родом из Орнильоса, чтобы он с двумя своими приятелями в однуиз ближайших ночей явился меня арестовать. Они пришли в назначенный час изаявили хозяевам, что посланы святейшей инквизицией и что в сем случаетребуется сохранение полной тайны. Все перетрусили, ибо я выдавал себя здесьза некроманта. Когда меня потащили, хозяева молчали, но когда дело дошло домоих вещей, то они попросили оставить их им в обеспечение моего долга, нополучили в ответ, что это достояние инквизиции. На это ни одна душа непикнула. Инквизиторы спокойно убрались вместе со мною, а хозяева сказалитолько, что они всегда этого опасались. Каталонцу и португальцу онирассказали, что, видно, те, кто раньше приходил за мною, были демоны и что яс ними водился на свою погибель, а когда я, дескать, пересчитывал своиденьги, то это только так казалось, а на самом деле никаких денег не было.Те поверили всему этому, а я унес с собою и мои вещи, и то, что должно былообеспечить мое пропитание. По совету моих освободителей я переменил одежду на штаны с лентами имодное платье с большим гофрированным воротником, а кроме того, завел себелакея, так сказать, разменной монетой, ибо, собственно, вместо одного лакеяу меня было два пажа, что в то время было принято. Друзья поощряли эторасточительство, рисуя все выгоды, которые меня ожидают, если меня примут забогатого жениха, и уверяя, что подобные случаи нередки в столице. Обещалиони также направить меня туда, где все дальнейшее будет зависеть уже толькоот моей предприимчивости. Я, как человек ушлый и жаждущий подцепитькакую-нибудь даму, без труда решился на подобный шаг. Я походил пораспродажам и купил себе жениховский наряд. Узнал я также, где берутнапрокат лошадей, и воссел на одну из них, но в первый день лакея я себе ещене нашел. Я двинулся по Большой улице и остановился у шорной лавки, какбудто бы собираясь что-то присмотреть. В это время подъехали два всадника,за каждым из которых следовали по два лакея, и спросили, не собираюсь ли якупить серебряную уздечку, которую я держал в руках. Мы вступили в беседу, ия, наговорив им кучу любезностей, несколько задержал их. Наконец онисказали, что собираются ехать на гулянье в Прадо, а я попросил, если это небудет им в тягость, принять меня в свою компанию. Купцу я велел, когдаявятся мои пажи и лакей, послать их в Прадо, описал ему их ливреи иотправился в путь вместе с двумя всадниками. Я сообразил, что никто извидящих нас не в силах будет разобрать, кому принадлежат сопровождавшие наспажи и лакеи и кто из нас их не имеет. Я весьма смело завел разговор оконных состязаниях в Талавере, о том, что у меня есть белая с синим отливом,словно фарфоровая, лошадь и весьма хвастался жеребцом, которого мне будто быдолжны доставить из Кордовы. Встречая какого-нибудь пажа, ехавшего верхом,или лакея, я их останавливал, расспрашивая, у кого они служат,распространялся по поводу их ливреи и осведомлялся, не собираются ли хозяевапродать этого коня. Я просил их раза два проехать туда и обратно по улице инепременно находил у лошади или придумывал какой-нибудь изъян во рту исоветовал, как его исправить. Подобных случаев подвернулось мне несколько, ия заметил, что спутники мои были удивлены и как будто бы спрашивали другдруга: "Что это за хвастливый дворянин?", и, так как один из них носил нагруди орденский знак, а другой был украшен бриллиантовой цепью, что само посебе уже свидетельствовало о его высоком положении, я объяснил им, чтоприсматриваю хороших лошадей для себя и своего двоюродного брата, потому чтомы собираемся принять участие в неких празднествах. Мы достигли Прадо. Я, вынув ноги из стремян, выставил пятку кнаружи истал гарцевать, закинув плащ за одно плечо и держа шляпу в руках. Все меняразглядывали. Кто-то сказал: "Мне он где-то попадался пеший", другой: "Ого,недурно устроился, пройдоха!", но я делал вид, что ничего не слышу, и ехалдальше. Оба моих спутника подскакали к карете с какими-то ламами и попросилименя позанять их шутливым разговором. Я предоставил им развлекать молодыхдевиц, а сам заехал с того боку, где сидели мать с теткой. Они сказалисьбойкими старушками, одна лет пятидесяти, а другая несколько моложе. Ярасточал перед ними тысячи нежностей, и они выслушивали меня, ибо нет такойженщины, как бы стара она ни была, у которой самомнения было бы меньше, чемгодов. Я пообещал им кое-какие подношения и осведомился о молодых дамах, иони ответили, что это девицы; это, впрочем, можно было понять и из ихразговоров. Я, как полагается, выразил желание, чтобы они были устроены так,как того заслуживают их достоинства. Старушкам весьма понравилось слово"устроены". Они спросили меня, чем я занимаюсь в столице. Я ответил, чтоскрылся здесь от своих родителей, которые против моей воли хотели женитьменя на уродливой, глупой и неважного рода женщине, польстившись на ееприданое, а я, сеньоры, предпочитаю иметь супругу чистой крови, а не богатуюеврейку, ибо по милости божьей майорат мой дает мне сорок тысяч дукатовдохода, а если я выиграю еще выгодный для меня процесс, то больше мне ничегоне потребуется. - Ах, сеньор, как бы мне этого хотелось! - поспешила тут вставить своеслово тетка. - Не женитесь иначе, как по своему выбору, на девушке изхорошей семьи. Уверяю вас, хоть я и не очень богата, но до сих пор несоглашалась выдать мою племянницу замуж, несмотря на весьма выгодныепредложения, ибо не находила ей достойной партии. У нее, бедняжки, всеготолько шесть тысяч дукатов приданого, но родовитостью своей она поспорит совсякой. - Этому я охотно верю, - ответил я. Тут девицы прервали разговор, попросив моих друзей чем-нибудь ихугостить. Один посмотрел на другого, И оба, смутясь, задрожали... Поняв причину их затруднения, я поспешил высказать сожаление, что примне нет моих слуг, которых можно было бы послать домой за коробками сосластями. Дамы поблагодарили меня за любезность, а я тут же пригласил их наследующий день в Каса дель Кампо, заодно испросив разрешения прислать им надом каких-нибудь сластей. Они тотчас приняли это приглашение, сказав мне,где живут, и спросили мой адрес. Карета их отъехала, а я с моими спутникаминаправился домой. Заметив, что я щедр на угощение, мои новые приятелипрониклись ко мне нежными чувствами и, дабы оказать мне внимание, пригласиливечером откушать с ними. Я заставил их немножко себя упрашивать, но все жеотужинал, время от времени посылая за моими якобы замешкавшимися слугами иклянясь выгнать их из дому. Пробило десять часов, я сказал, что мне нужноспешить на некое любовное свидание, и попросил разрешения откланяться.Распрощавшись, мы условились, что завтра вечером встретимся в Каса дельКампо. Я возвратил коня его хозяину и поспешил домой, где застал моихтоварищей за игрой в кинолу. Я рассказал им о моем знакомстве и о том, чтосговорено на сегодня и на завтра, и мы решили без промедления отослать дамамразличных угощений, затратив на это двести реалов, после чего легли спать.Признаюсь, всю ночь я не мог заснуть, так как был озабочен мыслями, что мнеделать с приданым. Больше всего меня тревожил вопрос, обзавестись ли домомили же пустить его в оборот под проценты. Я не знал, что будет лучше ивыгоднее для меня. Глава XX в которой продолжается рассказ о том же и о разных примечательныхсобытиях и несчастьях Наступило утро, и мы проснулись; нам надо было позаботиться о слугах,посуде и кушаньях. В конце концов, так как деньги созданы, чтобы всемповелевать, и нет никого, кто не питал бы к ним уважения, я, заплативсколько следует буфетчику одного сеньора, получил от него посуду в придачу сним самим и тремя слугами. День прошел в хлопотах и приготовлениях, а квечеру я уже взял напрокат лошадку и в назначенный час пустился в путь вКаса дель Кампо. За пояс у меня было заткнуто несколько бумаг, как бы важныхмемориалов, шесть пуговиц моего камзола были расстегнуты, и из-под него тожевыглядывали бумаги. Когда я прибыл на место, там уже оказались поджидавшиеменя дамы и кавалеры. Первые встретили меня очень радушно, а вторые в знаккороткого знакомства стали обращаться ко мне не "ваша милость", а просто навы. Я сказал, что меня зовут доном: Фелипе Тристаном, и затем все времятолько и было разговору, что о доне Фелипе во всех его видах. Я пустился врассказы о том, что, занятый по горло делами его величества и счетами помоему майорату, я боялся не исполнить своего обещания и вот теперь приглашаюих немедленно приступить к угощению. Тут появился буфетчик со всем своимснаряжением, посудой и слугами. Все присутствующие, в том числе и дамы,молча смотрели на меня. Я велел приготовить ужин в беседке, пока мы погуляему прудов. Старушки состязались в любезностях по моему адресу, а девушки, кмоему удовольствию, открыли свои лица. С того мига, как бог меня создал, яне видел ничего столь прекрасного, как та, которую я наметил себе в супруги:она была белолица, с золотистыми волосами, румяными щечками, маленькимротиком, мелкими частыми зубками, правильным носиком, большими чернымиглавами, высокая ростом, с красивыми руками и немножко пришепетывала. Другаябыла также недурна, но более развязна и показалась мне уже довольно опытнойв поцелуях. Мы прошлись к прудам, осмотрели там все, и из разговора я понял,что моя невеста во дни Ирода-царя подвергалась бы величайшей опасности, ибопо части ума была совершенным младенцем. Она ни о чем не имела никакогопонятия, но так как я не ищу в женщинах ни советчиц, ни забавниц, а люблю ихтолько за то, что с ними можно спать, а спать с уродинами или слишком умными- это то же, что ложиться в кровать с Аристотелем, или Сенекой, - иликакой-либо другой книгой, то для искусства греха я выбираю хорошеньких. Мывернулись к беседке, и я, проходя мимо куста, разорвал себе о веткуворотник. Девица тотчас же поспешила застегнуть его серебряной булавкой, аее матушка попросила завтра же прислать им этот воротник на дом, чтобы егопочинила донья Ана - так звали ее дочку. Все блюда, как горячие, так ихолодные, фрукты и сладости, были в полном порядке и изобилии. Мы веселопоужинали, я рассыпался в любезностях по адресу моих гостей, а они неоставались в долгу. Когда убрали со стола, я увидел, что по парку шествуеткакой-то кавалер в сопровождении двух слуг. Каково было мое изумление, когдая распознал в нем моего доброго дона Дьего Коронеля. Он подошел ко мне и,видя меня в богатом платье, то и дело поглядывал на меня. Разговаривая сдевицами, которых он называл двоюродными сестрами, он не спускал с меняглаз. Я в это время занялся с буфетчиком, а два других кавалера, оказавшиесядрузьями дона Дьего, пустились с ним в оживленную беседу. Он их спросил, какэто выяснилось потом, кто я такой, и они сказали, что я дон Фелипе Тристан,весьма благородный и богатый человек. Тут он, я заметил, перекрестился, апотом на глазах у всех подошел ко мне и сказал: - Простите меня, ваша милость, но, ей-богу, я принимал вас, пока неузнал вашего имени, совсем за другое лицо, ибо в жизни моей не видел стольвеликого сходства, которое вы являете с моим бывшим слугой Паблосом, сыномсеговийского цирюльника. Все громко засмеялись, а я, силясь не выдать себя краской, котораязаливала мне лицо, сказал, что очень бы хотел взглянуть на этого человека,ибо с разных сторон я только и слышу, что о нашем необычайном сходстве. - Господи Иисусе! - воскликнул дон Дьего. - Какое там сходство! Фигура,голос, манеры... Это что-то невиданное. Уверяю вас, сеньор, я ничегоподобного не встречал! Тогда старушки, тетка и мать, заметили, что столь знатный кабальеро,как я, не может походить на какого-то там мошенника, а одна из них, дабыснять всякое подозрение, заявила: - Я очень хорошо знаю дона Фелипе, ибо это он принимал нас по просьбемоего супруга в Оканье. Я понял ее намерение и сказал, что единственное мое желание - это помере моих слабых сил неизменно служить им. Дон Дьего со своей стороны уверилменя в своей преданности и попросил извинения за обиду, нанесенную мнесравнением с сыном цирюльника, добавив: - Вы не поверите, ваша милость: мать его была колдуньей, отец - вором,дядя - палачом, а он - самым негодным и злоумышленным пронырой на свете. Что должен был переживать я, когда мне в лицо говорились стольоскорбительные вещи? Чувствовал я себя, хотя и скрывал это, точно нажаровне. Решили возвратиться в город. Я и двое других кавалеров распрощалисьс дамами, а дон Дьего поместился в их карете. Он спросил их, с чего этозатеяно было угощение и как они оказались в моем обществе. Мамаша и теткарассказали о моем майорате со множеством тысяч дукатов ренты, о том, чтоменя хотят женить на Анике, и предложили ему справиться обо всем этом, дабыубедиться, что это верное дело и к тому же весьма почетное для всего ихрода. В таких разговорах они доехали до своего дома, который находился наПесочной улице у церкви святого Филиппа, а я, как и в прошлый вечер,отправился к моим приятелям. Надеясь очистить мои карманы, они предложилимне перекинуться в картишки. Я понял их цель и сел за игру. Достали карты,конечно крапленые; я сначала проиграл, потом передернул и нагрел их натриста реалов. На этом я распрощался с ними и отправился домой. Дома я застал моих товарищей лисенсиата Брандалагаса и Перо Лопесапогруженными в изучение разных ловких приемов с игральными костями. Завидевменя, они бросили это занятие и стали расспрашивать, как прошел день. Я былхмур и озабочен и сказал им только, что очутился в весьма затруднительномположении; тут я поведал им о встрече с доном Дьего и о том, что из этоговышло. Они утешали меня, посоветовали продолжать притворство и никоимобразом не отступать от моих намерений. Тут мы узнали, что в соседнем доме у аптекаря идет игра в парар, или впинты. В этой игре я кое-что смыслил; у меня были в запасе разные ловкиештуки и искусно приготовленная колода. Мы решили пойти туда и, какговорится, прикончить кого-нибудь, то есть начисто обобрать его кошелек. Япослал вперед моих друзей, они вошли в комнату, где сидели игроки, испросили, не угодно ли им будет помериться силами с некиммонахом-бенедиктинцем, который только что приехал сюда для лечения иостановился в доме своих родственниц, привезя с собою на врачей и лекарствапорядочное количество реалов по восемь мараведи и эскудо. У игроковразгорелись глаза, и они закричали: - Ладно, пусть приходит! - Человек этот пользуется немалым почетом в своем ордене, - добавилПеро Лопес. - Теперь, на свободе, ему хочется немного развлечься, а главное- провести время в приятной беседе. - Пусть приходит и делает что хочет! - Только для сохранения тайны не надо пускать никого со стороны, -заметил Брандалагас. - Об этом нечего и говорить, - сказал хозяин. Это их окончательно убедило, и ложь была принята за чистую монету.Между тем пособники мои пришли за мною. У меня на голове уже красовалсяночной колпак, одет я был в монашеское платье, случайно мне доставшееся, нанос нацепил я очки и приладил бороду, которая была подстрижена и посему немешала мне играть. К игрокам я вошел в высшей степени смиренно, сел, и мыначали игру. Они снимали неплохо. Трое из них действовали заодно противменя, но я, смысля немного больше в искусстве, чем они, угостил их такимиштуками, что в течение трех часов обобрал их больше чем на тысячу тристареалов. Я роздал полагающиеся с выигрыша подарки, сказал им на прощание"Хвала всевышнему!" и удалился, посоветовав не смущаться тем, что я принялучастие в игре, так как играли мы только для развлечения, а не радичего-либо иного. Они же, проиграв все, что у них было, ругали себя на чемсвет стоит. Я откланялся, и мы вышли. Вернулись мы домой в половине второго ночи и, разделив добычу, улеглисьспать. Я несколько пришел в себя после того, что со мной случилось, и утромотправился нанять себе лошадь, но безуспешно, из чего я заключил, чтоподобных мне было много, но ходить пешком мне, в особенности в моемположении, казалось непристойным. Я пошел к церкви святого Филиппа и нашелтам лакея одного адвоката, отправившегося послушать мессу и поручившегосвоего коня его заботам. Я сунул лакею четыре реала и попросил, чтобы он,пока его хозяин будет в церкви, дал мне коня, дабы разочка два прокатитьсяпо улице, где живет моя дама. Лакей согласился. Я сел на коня и два разапроехался туда и обратно по Песочной улице, но ничего не высмотрел. Натретий раз донья Ана выглянула в окно. Узрев ее, я, не зная повадок своегоконя и не будучи хорошим наездником, решил, однако, отличиться и два разаугостил животное хлыстом и дернул уздечку. Конь встал на дыбы, а потомнесколько раз вскинул задние ноги, рванулся вперед и сбросил меня черезголову в лужу. Оказавшись на глазах моей дамы в таком положении и окруженныйсбежавшимися со всех сторон мальчишками, я начал ругаться: - Ах ты шлюхин сын, разве ты не валенсуэла? Эти дурачества плохо длятебя кончатся! Говорили мне о твоих штуках, да я не хотел им верить! Тут лакей успел схватить лошадь, и она мигом успокоилась. Я снова селна нее. На шум выглянул дон Дьего, который жил в доме своих двоюродныхсестер. Увидев его, я онемел. Он спросил меня, что случилось. Я ответил, чтоничего особенного, хоть я и повредил себе ногу. Лакей торопил меня сойти сконя, так как боялся, что вернется и увидит все это его хозяин, которыйдолжен был ехать во дворец! На мое несчастье, пока я с ним препирался,сзади, откуда ни воэьмись, появился этот адвокатишка и, узнав своего коня,набросился на лакея и стал угощать его зуботычинами, во весь голос крича,что отдавать лошадь чужим людям - черт знает что такое. Хуже всего было,что, обратившись ко мне, он потребовал, чтобы я немедленно, если боюсь бога,слез с лошади. Все это происходило в присутствии моей дамы и дона Дьего.Такого срама не испытывал даже ни один их тех, кого приговаривали кпубличной порке. Я был крайне обескуражен, испытав два столь великихнесчастья на одной лишь пяди земли. В конце концов мне пришлось спешиться.Адвокат вскочил в седло и уехал. Я же из притворства продолжалпереговариваться с улицы с доном Дьего: - Никогда в жизни не садился я на столь злобную скотину. Тут у церквистоит мой соловый конь, невероятно горячий и способный понести, едва егопришпоришь. Я описывал, как останавливаю его на всем скаку. Мне сказали, чтоесть лошадь, с которой я этого не проделаю, та самая, что принадлежит этомулисенсиату. Я захотел попытать свое умение, но никак не мог предположить,что у нее столь крутые бока и такое плохое седло. Удивительно еще, что я неразбился насмерть. - Да, удивительно, - согласился дон Дьего. - А все-таки мне сдается,что у вас побаливает, ваша милость, вот та нога. - Да, побаливает, - ответил я ему, - и я думаю пойти за своей лошадью иотправиться домой. Девица осталась вполне удовлетворена моими объяснениями и весьма, как язаметил, близко приняла к сердцу мое падение, но дон Дьего заподозрил что-тонеладное и по виду адвоката, и по всему, что произошло на улице. Этоподозрение и стало причиной моего несчастья, помимо всего другого, что сомной случилось. Самой большой и главной бедой оказалось следующее. Когда я вернулсядомой и заглянул в шкатулку, в которой хранились все мои деньги - и те, чтоостались от полученного наследства, и те, что я выиграл в карты, не счи-таяста реалов, которые я имел при себе, - то обнаружил, что добрый лисенсиатБрандалагас и Перо Лопес забрали их и исчезли, не оставив ни гроша. Я чутьне умер, я не знал, что делать и как помочь горю. Мысленно я говорил себе:"Горе тому, кто доверяется нечестно заработанным деньгам, ибо они уходят также, как и пришли! Горе мне! Что же я буду делать?" Я не мог сообразить, следует ли мне искать похитителей самому илизаявить правосудию? Последнее, впрочем, не показалось мне удачным, так как вслучае задержания воров они живо донесли бы о моей проделке с монашескимодеянием и о других делах, а это означало бы погибнуть на виселице. Бежатьже за ними вдогонку я не решался, ибо не знал куда. В конце концов, дабы не упустить невесты, на чье приданое я возлагалвсе свои надежды, я рассудил за благо никуда не бежать, а торопиться сосвадьбой. Я пообедал, вечером нанял лошадку и выехал на улицу, а так как уменя не было лакея, то, дабы не обнаружить этого, задерживался на всех углахв ожидании какого-нибудь человека, который мог бы сойти за моего слугу.Когда такой человек появлялся, я двигался следом за ним и, таким образом,без его ведома превращал его в своего прислужника. Добравшись до концаулицы, я снова прятался за угол и ждал до тех пор, пока не появлялся ещеодин подходящий человек. Не знаю, сама ли очевидность, свидетельствовавшая, что я и есть тотсамый бродяга, которого я напоминал дону Дьего, или же подозрительнаяистория с лошадью и лакеем адвоката, или же что-либо другое, но что-тозаставило дона Дьего разведать, кто я такой и на какие средства живу. Онстал меня выслеживать и в конце концов напал на истину самым неожиданнымобразом, ибо я уже сильно продвинул дело с необходимыми для свадьбыбумагами, а на него всячески наседали дамы. Однажды, разыскивая меня, оннаткнулся на лисенсиата Флечилью - того самого, что пригласил меня отобедатьу своей сестры, когда я жил вместе с угодившими потом в тюрьму кавалерами.Рассерженный тем, что я не вернулся закончить с ним разговор, Флечилья вбеседе с доном Дьего, зная, что я был у того в слугах, рассказал ему о нашейслучайной встрече, о том, как он повел меня обедать, и прибавил, что дня дваназад он встретил меня верхом на коне, хорошо одетым, и я-де сообщил ему освоей близкой женитьбе на богатой невесте, Дон Дьего, не теряя времени,поспешил домой и, встретив на площади у Пуэрто дель Соль двух знатныхкавалеров - моих друзей: одного с орденским знаком, а другого с цепью, -рассказал им обо всем и попросил быть готовыми к тому, чтобы подкараулитьменя на улице и намять мне бока. Он предуведомил их, что на мне будет егоплащ и что по этому плащу они меня распознают. Столковавшись и свернув наПесочную улицу, они повстречали меня, столь ловко скрыв все трое своиистинные намерения, что я почувствовал, как никогда, их дружеское ко мнерасположение. Мы поговорили о том, что можно было бы предпринять вечером дозвона к "Ave Maria", потом друзья мои распрощались, а мы с Доном Дьегонаправились к церкви святого Филиппа. Дойдя до улицы Мира, дон Дьего сказал: - Ради бога, дон Фелипе, давайте переменимся плащами: я должен пройтиздесь неузнанным. - Извольте, - ответил я, ничего не подозревая; взял его плащ и внедобрую минуту отдал ему свой. Я предложил ему свои услуги, чтобы уберечьего от удара в спину, но он, у которого только и было на уме, как отыгратьсяна моей, сказал, что ему следует идти одному и пусть я иду своей дорогой. Неуспел я, завернувшись в его плащ, отойти на несколько шагов, как вдруг -видно, сам дьявол так распорядился - два молодца, поджидавшие дона Дьего,чтобы рассчитаться с ним за какую-нибудь бабенку, приняв меня за него,кинулись на меня с мечами и обрушили на мою спину и голову град ударовплашмя. Я поднял крик. По голосу и моему виду они поняли, что я не донДьего, и удрали, оставив меня избитым посреди улицы. Я постарался прикрытьсвои синяки, но некоторое время не осмеливался двинуться с места. Наконец вполночь, в обычное время моих свиданий с невестой, я добрался до ее дверей,как вдруг навстречу мне выскочил один из тех кавалеров, которых подговорилдон Дьего, и свалил меня на землю двумя ударами дубины по ногам. В это времяподскочил другой, полоснул меня кинжалом по лицу от уха до уха, отнял плащи, оставив лежать на земле, промолвил: - Так рассчитываются с подлыми обманщиками и плутами. Я начал кричать и просить священника для исповеди, не ведая, откудасвалилась на меня такая напасть. По смыслу сказанных слов мне казалось, чтоэто мог быть и хозяин того дома, который я покинул при помощи выдумки синквизицией, и обманутый мною начальник тюрьмы, и мои удравшие приятели. Состольких сторон мог я ожидать расправы, что не знал, куда мне кинуться, -один лишь дон Дьего был у меня вне подозрений. Я кричал: "Караул! Грабят!"На крик явилась полиция. Меня подняли и, видя, что на лице моем красуетсярытвина длиною в ладонь и плащ украден, и не зная, в чем дело, потащиливрачеваться к какому-то цирюльнику, и он оказал мне необходимую помощь.Затем полицейские спросили, где я живу, и отвели меня домой. Меня уложили в постель, и всю эту ночь я провел в необычайном смущениии в раздумьях. Физиономия моя была разрезана на две части, тело избито иизмолочено, ноги столь изувечены палкой, что я не мог держаться на них. Ябыл изранен и оборван, да так, что не мог уже ни вести дружбу с моимизнакомыми, ни готовиться к свадьбе, ни оставаться в столице, ни выехать изнее. Глава XXI о моем излечении и других удивительных событиях И вот на другое утро, вместе с восходящим солнцем, появилась над моимизголовьем хозяйка дома, старуха весьма почтенного возраста (ей стукнулопятьдесят пять - набери она столько очков, играя в примеру, она бывыиграла), с крупными четками и с лицом, похожим не то на сушеный персик, нето на ореховую скорлупу - так было оно изборождено морщинами. Сумевприобрести у местных жителей добрую славу, она могла ложиться спать соспокойной совестью, а также со всеми теми, кто испытывал склонность утолитьее желания. Прозывалась она Марией Наставницей, дом свой отдавала внаем, атакже была на побегушках у всех, кто желал снять себе на время другоепомещение. Жильцы не переводились на этом постоялом дворе круглый год.Стоило посмотреть, как учила она какую-нибудь девчонку кокетничать,прикрываясь плащом, и что советовала оставлять открытым. Ту, у которой быликрасивые зубы, учила она смеяться всегда, даже выражая соболезнование; ту,чьи руки славились красотой, она обучала постоянно фехтовать ими, какшпагами; русой советовала почаще встряхивать волосами и стараться, чтобыиз-под плаща или шляпки выбивался локон или прядка волос; девушек скрасивыми глазами она учила ловко ими стрелять, а тех, у кого был томныйвзгляд, учила их щурить или возводить к небу. Так как была она опытна вделах косметических, то приходили к ней женщины от природы черные как галки,и она так отделывала им лица, что по возвращении домой из-за белизны лика ихне узнавали собственные мужья. А уж в чем она была истинным мастером, такэто в деле восстановления утраченной девственности. За какую-нибудь неделю,что пробыл я в ее доме, своими глазами насмотрелся я, как она все этопроделывала. Сверх того, обучала она женщин, как облапошивать доверчивыхлюдей, да притом с какими присловьями это делать. Она учила их также, каквыклянчивать подарки: молодых девчонок - так просто, взрослых женщин -требуя их как нечто должное, а старух - используя чувство уважения иблагодарности. У нее были одни приемы для выпрашивания денег и другие - длявыманивания колец и цепочек. Как на высшие авторитеты, она ссылалась наВиданью, свою конкурентку в Алькала, и на Пласиосу из Бургоса - женщин,способных провести всех и вся. Все это рассказывается здесь, чтобы меняпожалели, узнав, в какие руки я попал, и взвесили должным образом те слова,которые мне сказала старуха. Начала она, по своей привычке изъясняясьпословицами, следующим образом: - Где все берут да не кладут, сынок дон Фелипе, там скоро и до днадойдут; из чего пыль - из того и грязь; какова свадьба - таковы и оладьи. Ятебя не понимаю, не знаю я и твоих жизненных правил, человек ты молодой, ине удивит меня нисколько, если ты иной раз и выкинешь какую-нибудь шалость,невзирая на то, что и во сне мы спешим к могиле. Я сама не больше чем горстьпраха, а оттого и могу так говорить с тобой. Все говорят мне, что ты, сам незная как, растратил большое состояние и что тебя видели здесь то студентом,то жуликом, то кавалером, и все по милости людей, с которыми ты заводилзнакомства. Скажи мне, с кем ты водишься, сынок, и я скажу тебе, кто ты;каждой овечке свой барашек. Знай, сынок, что пока несешь ко рту ложку супа,он может пролиться! Послушай-ка, дурачок: если уж тебе так приспичило иметьбабу, знай, что в наших краях я главный оценщик этого товара и что живу я надоходы с этой работы. Хочешь жить правильно и разумно, сынок, не бегай ты тос тем, то с другим проходимцем за какой-нибудь размалеванной шлюхой илипродувной бестией, которая снашивает юбки с тем, кто дает ей на новыерукава. Клянусь тебе, ты сумел бы сохранить не один дукат, вовремяобратившись ко мне, ибо я совершенная бессребреница; и еще клянусь моимидорогими покойничками, и да будет мне самой ниотослана мирная кончина, непопросила бы я тебя уплатить мне нынче за постой, не будь мне нужды вденьгах на разные свечечки и травки. Дело было в том, что она бойко торговала всякими снадобьями, не будучиаптекарем, и если ее подмазывали, то и она, в свою очередь, умащивала себя,что давало ей возможность ночью упархивать через дымовую трубу. Видя, что болтовня и проповедь ее закончились просьбой о деньгах и что,хотя таково было ее главное намерение, она этой просьбой заключила, а неначала свою речь, как сделали бы ей подобные, я не удивился ее визиту, темболее что за все время, что я у нее жил, она ни разу меня не навещала, атолько однажды явилась объясниться по поводу якобы дошедших до меня слухов оее занятиях колдовством и о том, что ее разыскивали, но она успела скрыться.Пришла она, чтобы рассеять мои подозрения насчет всего этого и сказать, чтодело касается совсем другой старухи, тоже по прозвищу Наставница. Послеэтого мы не должны удивляться, что с такими наставниками все мы бредемотнюдь не по прямой дороге. Я отсчитал ей денежки, но, пока она их получала, злая судьба, котораяменя не забывает, и черт, который обо мне всегда помнит, захотели, чтобы еепришли арестовать за незаконное сожительство, будучи уверены, что дружок еенаходится у нее в доме. Вошли в мою комнату и, увидев, что я лежу в постели,а она - рядом со мной, набросились на нас обоих, дали мне пять-шестьздоровенных тумаков и сбросили с кровати. Ее же в это время держали двоедругих, обзывая сводней и ведьмой. Кто бы мог подумать такое о женщине,которая вела вышеописанный образ жизни! Услыхав крики альгуасила и моигромкие жалобы, ее приятель-фруктовщик, находившийся в задней комнате,пустился наутек. - Они же, увидев это и узнав от другого постояльца, что яне был ее дружком, бросились за тем плутом и поймали его, я же остался свыдранными волосами и весь избитый. Несмотря на все мои мучения, я смеялсянад тем, что эти негодяи говорили старухе. Один из них, глядя на нее,уверял: - Сколь хороши вы будете, матушка, в митре, и до чего мне будет веселосмотреть, как в вас запустят, тысчонки три реп за ваши услуги! Другой: - Уж у господ алькальдов перья подобраны что надо, Дабы украсить васкак положено. Наконец привели и того плута и обоих связали. У меня попросили прощенияи оставили меня одного. Я вздохнул с некоторым облегчением, видя, как обернулись дела моейхозяйки. Таким образом, у меня не оставалось иной заботы, как толькоподняться с одра болезни вовремя чтобы запустить в нее апельсином, хотя,судя по тому, что говорила одна из оставшихся в доме служанок, пребывание втюрьме моей хозяйки представлялось сомнительным, ибо служанка толковалачто-то о ее способности летать по воздуху и о других вещах, которые неочень-то мне понравились. Я оставался на излечении в этом доме еще неделю идаже после этого едва-едва мог выбраться на улицу. Пришлось наложить мнедвенадцать швов на лицо и обзавестись костылями. Я оказался без денег, ибо мои сто реалов ушли на лечение, еду и постой.Поэтому, дабы больше не тратиться, так как денег у меня не было, решился явыползти из дому на костылях и продать мою одежду - куртки и воротники, вещивсе до одной очень хорошие. Так я и сделал и на вырученные деньги обзавелсястарым колетом из дубленой кожи, отличной курткой из грубого рядна,залатанным и широким нищенским плащом, гетрами и огромными башмачищами. Наголову накинул я капюшон, и на грудь повесил бронзовое распятие. Обучил менянеобходимому жалобному тону и причитаниям нищего один бедняк, которыйотлично разбирался в этом искусстве, в коем я и начал упражняться на улицах.Оставшиеся у меня шестьдесят реалов я зашил в куртку и стал изображать изсебя нищего, полагаясь на свойственное мне красноречие. Целую неделю бродиля по улицам в таком виде, завывал самым жалобным голосом и попрошайничал смолитвами: "Подайте, добрый христианин, слуга господень, бедному калеке,покрытому язвами, ибо вижу пред собой вожделенное, а достигнуть его немогу". Это я говорил в будние дни, а в праздники заводил на другой лад:"Правоверные христиане, преданные служению господнему, ради царицы небесной,матери бога нашего, подайте милостыню бедному калеке, пораженному рукоювсевышнего". Тут я на мгновение останавливался, что было весьма важно, изатем прибавлял: "Ядовитый воздух в недобрый час, когда я трудился навинограднике, сковал мне члены, а раньше был я таким же здоровым, каким вижувас и дай вам бог всегда быть!" В ответ на меня так и сыпались, спотыкаясь друг о друга, мараведи. Яотлично зарабатывал и, быть может, имел бы еще больше дохода, не попадись намоей дороге уродливый, без обеих рук и без одной ноги молодчик, которыйкружил на тележке по тем же улицам, что и я, и собирал больше милостыни, таккак выпрашивал ее менее учтивым образом. Говорил он хриплым голосом,переходившим под конец в визг: "Вспомните, рабы Суса Христа, о том, когопокарал господь за грехи; подайте бедняку, и да будет угодна господу вашажертва". Потом он прибавлял: "Подайте ради доброго Суса", - и зарабатывалтак, что любо-дорого было смотреть. Я это заметил и перестал говорить"господи Иисусе Христе", а начал говорить "господи Сусе Христе", отбросилначальное иже, чем пробуждал в слушателях большое сострадание. В концеконцов я изменил кое-какие выражения и стал зарабатывать огромные деньги. Ходил я на костылях, засунув обе ноги в кожаный мешок и перевязав их.Спал я в подворотне дома одного костоправа вместе с нищим с ближайшегоперекрестка, - это был один из самых великих мошенников, которых когда-либосоздавал господь бог. Был он богатейшим человеком и являлся чем-то вроденашего ректора, так как зарабатывал больше нас всех. У него была большаягрыжа, кроме того, он туго перевязывал себе веревкой плечо, так что вся рукаказалась распухшей, воспаленной и недействующей. Он ложился на спину грыжейкверху, а была она такая же большая, как самый большой шар для игры в шары,и приговаривал: "Взгляните на нищету и на то, чем одарил господь богхристианина". Если проходила женщина, он говорил: "Прекрасная сеньора, дапребудет господь в душе вашей". Большинство из них подавали ему милостыню зато, что он называл их красавицами, и старались пройти мимо него, хотя путьих лежал совсем в другую сторону. Если проходил солдатик, он говорил: "Ах,сеньор капитан!", а если другой какой человек, то: "Ах, сеньор кабальеро!".Если кто-нибудь ехал в карете, то он обращался к нему или "вашепревосходительство", или "ваша светлость", а если проезжал священник намуле, то величал его не иначе, как "ваше преосвященство". Словом, льстил онвсем ужасно. В праздник каждого святого он имел особо приноровленную к немуманеру просить. Я так с ним подружился, что он открыл мне секрет, благодарякоторому мы разбогатели за два дня. Дело же было в том, что на этого беднякаработало трое мальчишек, собиравших на улицах милостыню и воровавших все,что попадало им под руку. Они отчитывались перед ним, а он все это загребалсебе. Кроме того, входил он в долю к двум молодцам по части церковных кружеки получал положенное от кровопусканий, которые эти кружки претерпевали. Я решил последовать его примеру, и народ повалил ко мне. Меньше, чемчерез месяц, я сколотил себе больше двухсот реалов чистоганом. Этот же нищийнаконец открыл мне, имея в виду пригласить меня работать на пару, свойвеличайший секрет в высшем искусстве нищенства, и этим искусством занялисьмы оба. Состоял же он в том, чтобы красть маленьких детей, каждый день двоихили четверых, а то и пятерых. О пропаже их объявлялось во всеуслышание наулицах, и тогда мы шли по адресам родителей и заявляли: - Ну конечно, сеньор, я его нашел, а если бы не я, то его переехала быповозка; сейчас же он у меня дома. Нам давали награды за находку, и мы богатели с такой быстротой, чтоскоро у меня оказалось пятьдесят эскудо. К этому времени ноги у меня зажили,хотя я еще перевязывал их. Я решил уехать из столицы и направиться в Толедо,где ни я никого не знал, ни обо мне никто не ведал. В конце концов ясобрался в путь, купил себе одежду темного цвета, воротник и шпагу и,распрощавшись с Вальтасаром - так звали нищего, о котором я рассказывал, -стал искать по заезжим домам, на чем мне добраться до Толедо. Глава XXII в которой я становлюсь странствующим комедиантом, поэтом и ухаживателемза монахинями, чьи свойства обнаруживаются самым приятным образом На одном постоялом дворе нашел я труппу странствующих комедиантов,направлявшихся в Толедо. У них были три телеги, и провидению было угодно,чтобы среди них оказался один мой бывший сотоварищ по учению в Алькала,отрекшийся от науки и занявшийся актерским ремеслом. Я сказал ему, что мненеобходимо уехать в Толедо и выбраться из столицы. Человек этот едва узналменя, настолько я был исполосован, и не переставал творить крестныезнамения, видя, как здорово я был окрещен чьим-то клинком. В конце концов замои деньги он оказал мне любезность, отвоевав у остальных местечко для меня,чтобы я мог ехать вместе с ними. Ехали мы в телегах вперемежку, мужчины иженщины, и одна из них, а именно танцовщица труппы, которая, кроме того,играла роли королев и всяких важных особ, показалась мне весьма занятнойтварью. Случилось так, что муж ее оказался рядом со мною, и я, понятия неимея, с кем говорю, подстрекаемый вожделением, спросил: - С какой стороны подступиться мне к этой женщине, чтобы истратить наее милость двадцать или тридцать эскудо? Она мне кажется красивой. - Мне не подобает ни говорить про это, ни соваться в такие дела, таккак я прихожусь ей мужем, - - сказал этот человек, - но, говорябеспристрастно, ибо никакие страсти меня не волнуют, на нее можно было быистратить любые деньги, ибо ни другого такого тела, ни другой такой резвушкив делах любовных нет на всей земле. Сказав это, он соскочил с нашей телеги и сел в другую, как кажется, длятого только, чтобы дать мне случай заговорить с ней. Мне понравился ответэтого человека, и я заметил себе, что к нему применимо выражение одногонегодяя, который, употребляя слова апостола Павла в дурном смысле,говаривал, что для таких людей что иметь жену, что не иметь ее - все едино.Я воспользовался случаем заговорить с нею, и она, спросив меня, куда янаправляюсь, поинтересовалась слегка моей жизнью. В конце концов, выясниввсе, мы отложили наши дела до приезда в Толедо, По дороге мы здорово веселились. Случайно я стал представлять отрывокиз комедии об Алексее Божьем Человеке, которую помнил с детства, и разыгралэтот отрывок так, что у моих собеседников возникло желание привлечь меня всвою труппу. Когда же я рассказал моему другу ехавшему вместе с нами, о моихнесчастьях и неприятностях, он спросил меня, не желаю ли я тоже статькомедиантом; при этом он расписал мне жизнь странствующих комедиантов такимизаманчивыми красками, что я, не зная, куда бы мне приткнуться, и к тому жеувлеченный этой красивой бабой, подписал на два года контракт с директором.Я дал ему подписку в том, что останусь в его труппе, и он обещал содержатьменя и, кроме того, платить мне за каждое представление; так мы доехали доТоледо. Мне дали выучить три лоа и несколько ролей стариков, для чего голос мойоказался весьма подходящим. Я все выполнил с большим старанием и в Толедовпервые выступил с прологом. Речь в нем шла о корабле - как это часто бываетв прологах, - потерпевшем крушение и оставшемся без провианта. Я говорил:"Се гавань", называл зрителей "сенатом", просил у них прощения "за нашинедостатки", взывал к их вниманию и наконец ушел с подмостков. Меняпроводили одобрительным гулом; словом, на подмостках я оказался на своемместе. Мы играли комедию, сочиненную одним из наших актеров, и я оченьудивился, что из актеров могут выходить поэты, ибо полагал, что сочинятькомедии могут только мудрые и ученые, а не такие невежды. Однако в нашевремя нет такого директора труппы, который не писал бы комедий, или актера,который не сочинил бы своего фарса о маврах и христианах. Раньше же, помню,если комедия не была сочинена славным Лопе де Вегой или Рамоном, то ее и неставили. Словом, комедия нашего актера была разыграна в первый же день, иникто ничего в ней не понял. На второй день мы поставили ее снова. Судьбебыло угодно, чтобы начиналась она войной, и я вышел на сцену вооруженный и смаленьким круглым щитом, и это было мое счастье - иначе я бы погиб подградом гнилой айвы, кочерыжек и огурцов. Такого дождя всякой дряни еще небыло видано на свете, но комедия заслуживала именно этого, потому что в нейбыл выведен ни к селу ни к городу король Нормандии в одежде отшельника,затем, для того чтобы рассмешить публику, два лакея, а к концу вседействующие лица успевали пережениться и повыходить замуж - вот и все.Словом, получили мы по заслугам. После этого мы набросились с упреками нанашего товарища-сочинителя, и больше всех я. Я посоветовал ему принять вовнимание все то, чего мы чудом избежали, и в следующий раз думать о том, что"делаешь. На это он поклялся всевышним, что в комедии не было ни слова,принадлежащего ему, а что он сшил ее, как плащ бедняка, взяв один кусок изодной комедии, другой - из другой, и что вся беда произошла оттого, что швыне везде сходились. Он признался мне, что когда комедианты берутся писатькомедию, они остаются у многих в долгу, ибо невольно делают своим то, чтоуже когда-то играли, что дело это отнюдь не трудное и что жажда нажитьтриста или четыреста реалов вводит их в соблазн и заставляет пускаться натакой риск. С другой стороны, постоянно разъезжая по разным городам, онивстречаются со всякого рода авторами и забирают у них комедии как бы напросмотр, а на самом деле просто воруют их, и, подставив свою чепуху вместочего-нибудь удачно сказанного, выдают за свое сочинительство. Сказал он мнетакже, что испокон веку не было на свете комедиантов, которые умели бысочинять стихи иным способом. Способ этот показался мне неплохим. Сознаюсь, я почувствовал склонность к такому занятию в силу природноговлечения моего к поэзии, тем более что я был уже знаком с некоторыми поэтамии читал Гарсиласо. Таким образом, решил я посвятить себя этому искусству. Итак, я проводил дни, занимаясь поэзией, актеркой и актерством. Ужемесяц, как мы находились в Толедо, и за это время состряпали много хорошихкомедий, тем самым исправляя ошибку наших прошлых дней. Вскоре я приобрелуже некоторую известность и назывался теперь Алонсете, ибо в началезнакомства сказал актерам, что меня зовут Алонсо. Вместо фамилии меняназывали Жестоким, так как это была роль, в которой имел я большой успех умушкетеров и прочей черни. Теперь было у меня уже три костюма, и находилисьдаже директора других трупп, пытавшиеся сманить меня к себе на службу. Я ужемог говорить, что разбираюсь в комедиях, находил недостатки в лучших из них,критиковал мимику Пинедо, подавал свой голос за спокойную естественностьСанчеса, а Моралеса считал лишь ничего себе; моего совета просили приукрашении театрального зала, со мною же советовались и по части декорации имашин. Если кто-нибудь приходил к нам читать новую комедию, то выслушивал еепрежде всего я. Ободренный этим успехом, нарушил я наконец девственность моегопоэтического дарования романсом, а потом написал интермедию, и оказалось,что вышло неплохо. Рискнул я написать и комедию, а чтобы она получиласьбожественной во всех отношениях, то сочинил я ее на тему о богоматери счетками. Начиналась она звуками свирелей, действующими лицами были душичистилища и черти, которые тогда были в большой моде. Зрителям оченьпонравилось в виршах упоминание о сатане, и то, что говорилось тут же о егопадении с неба, и тому подобное. Наконец комедия моя была представлена иимела успех. У меня было столько работы, что просто рук не хватало, то и делоявлялись ко мне влюбленные - кто за стихами о бровях, кто за поэмами оглазах, кто просил сонета о руках или романса о волосах. Каждое такоепроизведение расценивалось по таксе, хотя, в силу того что имелись и другиелавочки, торговавшие подобным товаром, старался я брать дешевле, чтобыпривлечь покупателей. Из-за рождественских вильянсико кишмя кишели вокругменя сакристаны и монашки, ходившие по домам; слепцы поддерживали моесуществование молитвами, которые я писал для них по восьми реалов за штуку.Помнится мне, что в то время сочинил я молитву к Судье праведному стольторжественную и звучную, что не подать после нее милостыню было совершенноневозможно. Для одного слепца я написал, а он потом выдал его за свой, тотзнаменитый духовный стих, который начинается так: Милости яви мне, дева, Дочь предвечного отца, Чье Христа носило чрево и т. д. {Стихи даны в переводе И. Лихачева} Я был первый, кто ввел обычай заканчивать духовные стихи, на манерпроповедей, просьбой об отпущении грехов в этой жизни и о блаженстве на томсвете, как произносилось в молитве тетуанского пленника: Молим, полные смиренья: "Ты, Христос, что всех невинней, За раденье наше ныне Отпусти нам прегрешенья, Дай блаженство по кончине. Аминь". {Стихи даны в переводе И. Лихачева} Плыл я на всех парусах по морю сочинительства, богатый и благополучныйнастолько, что подумывал уже сам стать директором труппы. Дом мой былотлично прибран и украшен, ибо, для того чтобы недорого обить чем-нибудь егостены, я пустился на дьявольскую хитрость: купил, обойдя таверны, кускиматерии с чужими гербами и развесил их потом у себя. Обошлись они мне реаловв двадцать пять или тридцать, были из себя виднее, чем те, что красуются укороля, уже потому хотя бы, что сквозь мои было видно решительно все -настолько они были дырявые, а сквозь королевские ничего усмотреть нельзя. Однажды приключилась со мной очень смешная история, и хотя случиласьона к вящему моему позору, но рассказать ее я должен. Сочиняя как-токомедию, я забрался на чердак того постоялого двора, где жил, и проводил тамвсе время; приходила туда служанка с обедом, ставила его рядом со мной иуходила. У меня было обыкновение представлять все сочинения в лицах идекламировать громким голосом то, что я писал. Дьяволу взбрело на умустроить так, что именно в тот час и тот момент, когда служанка поднималасьпо узкой и темной лестнице, держа тарелку с ольей в руках, я как раз сочинялто место комедии, где у меня говорилось об охоте, и принялся восклицатьгромким голосом: Эй, спасайся кто как может! На меня медведь нагрянул, Задерет тебя он тоже. {Стихи даны в переводе И. Лихачева} Что ж подумала служанка, которая была родом из Галисии, когда услышаламой возглас: "Эй, спасайся, кто как может!"? Она решила, что все это правдаи я хочу предупредить ее об опасности. Тут бросается она бежать, в смятениизапутывается в собственных юбках и катится вниз головой по всей лестнице,пролив олью и перебив тарелки; с криком выбегает на улицу, говоря всем, чтомедведь задирает человека, и, как я ни торопился, несясь вслед за ней, ужезастал всех соседей в сборе. Все спрашивали, где медведь, и даже после того,как я объяснил им, что все произошло от невежества служанки, ибо то, что яговорил, относилось к комедии, никто из них мне не поверил. В этот день ятак и не пообедал. Об этом узнали мои товарищи по труппе, и сплетня омедведе пошла по всему городу. Такие вещи случались со мною неоднократно.Пока продолжал я заниматься поэзией, от неприятностей отбоя не было.Случилось однажды, что к директору моей труппы - все они этим кончают, -узнав, что в Толедо дела его шли хорошо, приступили некие люди с требованиемуплатить какой-то долг. Он был посажен в тюрьму, и после этого труппа нашараспалась и каждый пошел своей дорогой. Я, говоря по правде, хоть иприставали ко мне мои товарищи, желая ввести меня в другие труппы, только идумал, как бы поразвлечься, поскольку одет я был хорошо и денежки у меняводились, а к подобной профессии я больше не стремился, ибо работа моя у нихбыла вызвана только жестокой необходимостью. Я распростился со всеми, ониуехали, а я, решив, что заживу прилично, как только перестану быть бродячимкомедиантом, сразу попал - да простит меня ваша милость - в обожатели примонастырской решетке, или, говоря яснее, стал покушаться на роль папашиантихриста, или, что все равно, воздыхателя при монахинях. Мне представилсяслучай влипнуть в эту кашу потому, что я связался с одной черницей, попросьбе которой сочинил множество рождественских стихов и которая влюбиласьв меня на представлении действа в праздник тела Христова, где я исполнялроль евангелиста Иоанна. Ухаживала эта монахиня за мной самым старательнымобразом. Однажды она сказала мне, что единственно; чем она расстроена, такэто тем, что я стал актером. Сказано это было потому, что я наврал ей, будтоя сын весьма знатного дворянина, и тем самым внушил ей сострадание. Наконеця решился написать ей следующее письмецо. Письмо Больше для того, чтобы угодить вашей милости, нежели ради собственногомоего удобства покинул я компанию моих товарищей по труппе, ибо всякаякомпания без вас является для меня одиночеством. Теперь, принадлежа большесамому себе, тем более: буду я принадлежать вам. Сообщите мне, когда вмонастыре очередной день свидания, и я буду знать, когда я буду иметьсчастье, и т. д. Это письмецо отнесла дежурившая у входа послушница. Трудно вообразитьсебе, до чего обрадовалась моя милая монашка, узнав о перемене в моемположении. Ответила она мне следующим образом. Ответ Радостные события в вашей жизни заставляют меня думать, что вы сами незамедлите поздравить себя с принятым решением, поэтому не поздравляю вас сним. Мне было бы очень грустно, если бы мое желание не совпало с вашимблагом. Можно сказать, что вы обрели самого себя. Теперь вам остаетсяпроявить такую же настойчивость, какую проявляю я. Боюсь, что сегодняприемного дня в монастыре не будет, но да не преминет ваша милость прийти квечерне, так как там мы сможем увидеться, а затем можно будет поговорить ичерез окно. Быть может, мне удастся обмануть бдительность настоятельницы, апока прощайте. Мне очень понравилась эта записка; видно было, что эта женщина всепонимает с полуслова. К тому же была она весьма красива. Я отужинал и наделна себя костюм, в котором обычно играл роль первых любовников в комедиях.Затем я пошел в церковь, помолился и начал внимательно осматривать всезавиточки и дырочки монастырской решетки. Смотрел я во все глаза, дабы непроморгать ее появления, и в добрый час, когда было угодно богу, или, скореев недобрый час, по воле черта, услыхал я древний как мир сигналпокашливанием. В ответ я стал кашлять сам, и пошел тут у нас такой кашель,что можно было подумать, будто по всей церкви рассыпали перец. Наконец,когда я устал кашлять, из-за решетки выглянула кашляющая старуха. Тут позналя всю глубину моего несчастья, затем что знак кашлем в монастырях - вещьвесьма опасная, ибо если для молодых женщин он служит лишь сигналом, то устарухи является привычкой, и горе тому мужчине, который, думая, что этопризыв соловья, обнаруживает, что это карканье вороны. Долгое время япроторчал в церкви; наконец началась вечерня. Прослушал я ее всю до конца:ведь за это людей, ухаживающих за монахинями, называют "торжественнымивоздыхателями" - по торжественным вечерням, кои им приходится прослушивать.Кроме того, для них все время длится вечер любви, поскольку ночь любви так ине наступает. Невозможно сказать, сколько пришлось мне переслушать этихвечерних служб. Шея моя стала на добрых два аршина длиннее, чем была доухаживания, - так сильно приходилось мне вытягивать ее, чтобы лучше видеть.Я очень подружился с сакристаном, а также со служкой, хорошо относился комне и викарий, человек характера довольно жесткого. Держался он столь прямо,что казалось, будто за завтраком он проглатывал вертел, а за обедом ест однилишь арбалетные стрелы. Сходил я и постоять под окнами монастыря. Туда, даром что площадь былапросторная, приходилось посылать кого-нибудь занять места загодя, часов сдвенадцати дня, словно на представление новой комедии. Тут все кишелонабожными поклонниками. В конце концов нашел и я себе местечко. Стоилосходить туда, чтобы полюбоваться диковинными позами влюбленных кавалеров.Один, положив руку на рукоять шпаги, а в другой держа четки, стоял исмотрел, не мигая, словно каменное изваяние с надгробного памятника. Второй,протянув руки вперед и раскрыв ладони, словно для получения стигматов,пребывал в позе истинно серафической; третий, у которого рот был открытшире, чем у нищей попрошайки, не произнося ни слова, показывал предметусвоей страсти собственные внутренности через глотку; четвертый, прилепившиськ стене, жал на кирпичи так, словно хотел измерить свой рост у выступающегоугла; иной прогуливался, как будто его должны были полюбить за его поступь,словно мула; кто-то еще стоял с письмецом в руке, похожий на охотника,который кусочком мяса приманивает своего сокола. Ревнивцы составляли группудругого рода; одни держались кучками, посмеиваясь и глядя на монахинь,другие читали стихи и показывали их предмету своей любви; кто-то дляуязвления прогуливался на площадке перед монастырем с женщиной, инойразговаривал с мнимой служанкой, которая якобы принесла ему записку. Такбыло внизу, то есть там, где находились мы. Но стоило посмотреть и на то,что творилось наверху, там, где находились монахини. Смотрины состояли втом, что монахини появлялись в сквозной башенке с такими ажурнымиукрашениями, что казалась она не то песочницей, не то резным флакончиком длядухов. Все отверстия ее пестрели различными сигналами. Здесь виднеласьручка, там ножка, в другом месте был настоящий субботний стол: головы иязыки, только мозгов недоставало, а дальше была истинная лавка щепетильника:одна показывала свои четки, другая махала платком, в третьем местевысовывали перчатку, поодаль мелькала зеленая ленточка. Одни говорилидовольно громко, другие кашляли, а одна, - подражая продавцу шляпами,двигала пальцами, как паучьими лапами, и присвистывала. Надо видеть, как летом несчастные поклонники не то что греются насолнышке, а прямо-таки опаляются дневным светилом. Весьма забавно наблюдать,как, в то время как из воздыхателей получается чуть ли не жаркое, их дамысохраняются в первоначальной свежести. Зимой от сырости у иного из нас нателе начинает прорастать всякая зелень и заводится кресс-салат. Нет снега, который на нас не падал бы, ни дождя, который бы нас немочил. И все претерпевали эти муки всего лишь для того, чтобы видетькакую-то женщину за решеткой и стеклом, наподобие мощей. Это все равно чтовлюбиться в дрозда в клетке, если женщина болтлива, а если молчалива - всеравно что в портрет. Все ее ласки ограничиваются прикосновениями, которыеникогда ни к чему не приводят, - это всего лишь барабанная дробь пальцами.Они просовывают головы свои в решетки, и любовные жалобы доходят до нихтолько через узкие, высокие окна, напоминающие бойницы. Любят они тайком.Так ли приятно слушать, как слова любви произносятся шепотом, точно молитва?Или терпеть ворчанье старух, помыканье привратниц, вранье дежурных послушници - самое мучительное - выдерживать сцены ревности из-за тех женщин, которыенам доступны, выслушивать, что только их любовь - настоящая, и видеть, ккаким дьявольским ухищрениям они прибегают, чтобы доказать это нам. Под конец я уже звал настоятельницу просто сеньорой, викария - отцом, асакристана - братцем, то есть достиг всего того, чего с течением временидобивается безнадежный влюбленный. Мне стали уже надоедать привратницы, меняотгонявшие, и монахини, к себе зовущие. Я подумал о том, как дорого мнестоил тот самый ад, который другим достается столь дешево, и притом здесьже, на земле, без всякого труда; видел я, что душа моя гибла из-за пустякови шла прямо в геенну огненную по одной лишь тропе осязания. Если я иразговаривал, то для того, чтобы меня не слыхали остальные, находившиеся утой же решетки, мне приходилось так плотно прижиматься к ней головой, что налбу моем два дня спустя были еще видны следы от железных прутьев, и говоритьтак тихо, как иерей, освящающий святые дары. Всякий, кто меня видел, не могпройти мимо, не сказав: "Будь ты проклят, монастырский любовник", и многоедругое, еще того хуже. Все это заставляло меня не раз задумываться, и я уже готов был навсегдапокинуть мою монахиню, хотя это и лишало меня поддержки. Окончательнорешился я на это в день Иоанна Богослова, ибо тут только я убедился воочию,чего эти монахини стоят. Достаточно будет сказать вашей милости, что всечерницы общины Иоанна Крестителя к тому дню нарочно охрипли, и голоса у нихбыли такие, что, вместо того чтобы пропеть мессу, они ее всю простонали. Онидаже не умыли себе лица и оделись во все старое, а поклонники монахинь этойобщины, желая умалить значение другого святого Иоанна, натащили в церковьдеревянных скамеек вместо стульев и привели с собой множество голодранцев столкучего рынка. Когда я увидел, что каждая монахиня стоит за своего святого, а чужогопоносит зазорными словами, то забрал у моей монашки, будто бы для лотереи,на пятьдесят аскудо разного монастырского шитья, шелковых чулок, мешочков сянтарем и сластями и направил стопы свои в Севилью, опасаясь, если бы я сталеще медлить, как бы в приемной монастыря не выросли мандрагоры. Чтопереживала монахиня - не столько из-за моего исчезновения, сколько из-запропажи своих вещей, - да вообразит себе набожный читатель. Глава последняя Совершил я путь из Толедо в Севилью вполне благополучно, тем более чтоденьги у меня не переводились. Дело в том, что я уже овладел основамишулерской игры, и у меня были кости, начиненные грузом так, что я мог пожеланию выбросить большее или меньшее количество очков, да к тому же праваярука моя занималась укрывательством одной кости, поскольку, беременнаячетырьмя, она рожала их только три. Кроме этого, у меня, был изрядный запасшаблонов разнообразной формы, дабы по ним подрезать карты для разныхшулерских приемов. Не буду рассказывать вам и о всяких иных благоухавших хитростью штуках,ибо, услышав о них, вы бы приняли меня за букет цветов, а не за человека. Ктому же лучше предлагать людям какой-нибудь положительный пример дляподражанья, чем соблазнять их пороками, от коих они должны бежать. Тем неменее, если я изложу кое-какие приемы и принятые среди шулеров выражения, ясмогу просветить несведущих и оградить их от обмана, а если кто окажетсяоблапошенным и после этого, пусть уж пеняет на себя. Прежде всего не думай, что если ты сдаешь карты, ты уже застрахован отшулера, - тебе их могут подменить, пока будут снимать нагар со свечи. Далее,не давай ни ощупывать, ни царапать, ни проглаживать карты, ибо таким образомобозначают плохую карту. Если же ты, читатель, принадлежишь к разряду слуг,то имей в виду, что на кухнях и на конюшнях дурные карты отмечаются или припомощи прокалывания булавкой, или при помощи загибания уголка, чтобыузнавать их на ощупь. Если ты вращаешься среди людей почтенных, то берегисьтех карт, которые зачаты были во грехе еще в печатне, так как по их рубашкеопытный глаз умеет различить, какая карта на обороте. Не доверяйся и совсемчистым картам, ибо для того, кто глядит в оба и запоминает, самая чистаякарта оказывается грязной. Смотри, чтобы при игре в картету сдающий неслишком сгибал фигуры (за исключением королей) по сравнению с остальнымикартами, ибо это верный гроб для твоих денег. За игрой в примеру следи,чтобы при сдаче тебе не подсовывали карт, отброшенных сдающим, и старайсяподметить, не переговариваются ли твои противники какими-нибудь условнымижестами или произнося слова, начинающиеся с той же буквы, с которойначинается нужная им карта. Больше я не стану тебя просвещать; сказанногодостаточно, чтобы ты понял, что жить нужно с великой осторожностью, ибо нетсомнения в том, насколько бесконечны всякого рода надувательства, о которыхмне приходится умалчивать. "Угробить" означает на языке подобных игроков - иозначает справедливо - вытянуть из вас все деньги; "играть наизнанку" - этозначит обжуливать своего ничего не подозревающего приятеля; "пристяжным"именуется тот, кто заманивает в игру простаков, чтобы их общипали настоящиеудильщики кошельков; "белыми" зовут простодушных и чистых, как белый хлеб,людей, а "арапами" - ловкачей, которых ничем не проведешь. Подобный язык и подобные штуки довели меня до Севильи; деньгами своихвстречных знакомых я оплатил наемных мулов, а хозяев постоялых дворов яобыгрывал на еду и постой. Достигнув своей цели, я остановился в гостинице"Мавр" и повстречал здесь одного из своих сотоварищей по Алькала; звали егоМата - имя, которое, за недостатком звучности, он переменил на Маторраль. Онторговал людскими жизнями и был продавцом ножевых ударов. Дело у него шлонеплохо. Образцы своего ремесла он носил на собственном лице, и по этимобразцам он договаривался с заказчиком о глубине и размере тех ударов,которые он должен был нанести. Он любил говорить: "Нет лучшего мастера вэтом деле, чем тот, кто сам здорово исполосован", - и был совершенно прав,так как лицо у него было что решето и кожа казалась дубленой. Он-то ипригласил меня поужинать с ним и его товарищами, обещав, что они проводятменя потом до гостиницы. Мы отправились, и, войдя в свое обиталище, он сказал: - Эй, скинь-ка плащ, встряхнись и будь мужчиной, нынче ночью увидишьвсех славных сынов Севильи. А чтобы они не приняли тебя за мокрую курицу,растрепли-ка свои волосы, опусти свой воротник, согнись в плечах, волочисвой плащ по земле, ибо всегда мы ходим с плащом, волочащимся по земле, рожукриви то в одну сторону, то в другую, и говори вместо "р" - "г" и вместо"л"-"в": гана, гемень, гука, вюбовь, кговь, кагта, бутывка. Изволь этозапомнить. Тут он дал мне кинжал, широкий, как ятаган, который по длине своейвполне заслуживал названия меча и только из скромности так не назывался. - А теперь, - сказал он, - выпей пол-асумбре этого вина, иначе, если тыот него не взопреешь, за молодца ты не сойдешь. Пока мы занимались всем этим и я пил вино, от которого у меняпомутилось в голове, явились четверо его друзей с физиономиями, изрезаннымикак башмак подагрика. Шли они вразвалку, ловко обернув плащи свои вокругпояса. Шляпы с широченными полями были лихо заломлены спереди, что придавалоим вид диадем. Не одна кузница истратила все свое железо на рукояти ихкинжалов и шпаг, концы которых находились в непосредственнем общении справыми их каблуками, глаза их таращились, усы топорщились, словно рога, абороды были на турецкий лад, как удила у лошади. Сначала, скривив рот, ониприветствовали нас обоих, а затем обратились к моему приятелю и каким-тоособенно мрачным тоном, проглатывая слова, сказали: - 'аш с'уга! ' - 'аш кум, - отвечал мой наставник. Они уселись и не проронили ни одного звука, дабы узнать у Маторраля,кто я такой; только один из них взглянул на него и, выпятив нижнюю губу,указал ею на меня. Вместо ответа мой покровитель собрал в кулак свою бородуи уставил глаза в пол. Тогда они с превеликой радостью повскакали со своихмест, обняли меня и принялись чествовать. Я отвечал им тем же, причем мнепоказалось, что я отведал вина разного сорта из четырех отдельных бочек. Настал час ужина. Прислуживать явились какие-то Проходимцы. Все мыуселись за стол. Тотчас же появилась закуска в виде каперсов, и тутпринялись пить здравицы в мою честь, да в таком количестве, что я никак немог думать, что в столь великой степени обладаю ею. Подали рыбу и мясо, и тои другое с приправами, возбуждавшими жажду. На полу стояла бадья, доверхуполная вина, и тот, кто хотел пить, прямо припадал к ней ртом. Я, впрочем,довольствовался малым. После двух заправок вином все уже перестали узнаватьдруг друга. Разговоры стали воинственными, посыпались проклятья, от тоста ктосту успевало погибнуть без покаяния чуть ли не тридцать человек.Севильскому коррехидору досталась едва ли не тысяча ударов кинжалом, добрымсловом помянули Доминго Тиснадо, обильно было выпито за упокой душиЭскамильи, а те, кто был склонен к нежным чувствам, горько оплакали АлонсоАльвареса. Со всем этим у моего приятеля, видно, выскочил какой-то винтик изголовы, и, взяв в обе руки хлеб и смотря на свечу, он сказал хриплымголосом: - Поклянемся этим господним ликом, а также светом, что изошел из устархангела, что, если сие будет сочтено благоугодным, нынешней ночью мырассчитаемся с тем корчете, что забрал нашего бедного Кривого. Тут все подняли невообразимый гвалт и, повытаскав кинжалы, поклялись,возложив руки на края бадьи с винам и тыкаясь в нее ртами: - Так же, как пьем мы это вино, мы выпьем кровь у каждой ищейки! - Кто такой этот Алонсо Альварес, чья смерть так всех опечалила? -спросил я. - Молодой парень, - ответил один из них, - неустрашимый вояка, щедрый ихороший товарищ! Идем, меня уже тянут черти! После этого мы вышли из дому на охоту за корчете. Отдавшись вину ивручив ему власть над собою, я не соображал, какой опасности себя подвергаю.Мы дошли до Морской улицы, где лицом к лицу с нами столкнулся ночной дозор.Едва только наши храбрецы его завидели, как, обнажив шпаги, бросились ватаку. Я последовал их примеру, и мы живо очистили тела двух ищеек от ихпоганых Душ. При первых же ударах шпаг альгуасил доверился быстроте своихног и помчался вверх по улице, призывая на помощь. Мы не могли броситься заним вдогонку, так как весьма нетвердо держались на ногах, и предпочли найтисебе прибежище в соборе, где и укрылись от сурового правосудия и выспалисьнастолько, что из наших голов выветрились бродившие там винные пары. Ужепридя в себя, я не мог надивиться тому, как легко правосудие согласилосьпотерять двух ищеек и с какою резвостью бежал альгуасил от той винограднойгрозди, какую мы собой представляли. В соборе мы знатно провели время, ибо, учуяв запах таких отшельников,как мы, явилось туда несколько шлюх, которые охотно разделись, чтобы одетьнас. Больше всех полюбился я одной из них, по имени Грахаль, котораянарядила меня в свои цвета. Жизнь мне эта пришлась весьма по вкусу, большечем какая-либо другая, и я порешил до самой смерти претерпевать с моейподругой все муки любви и тяготы сожительства. Я изучил воровские науки и вкороткий срок стал самым ученым среди всех других мошенников. Правосудиенеутомимо искало нас, и, хотя дозоры бродили вокруг храма, это не мешало намвыбираться после полуночи из нашего укрытия и, переодевшись так, что насневозможно было узнать, продолжать свои набеги. Когда я убедился, что эта канитель будет еще долго тянуться, а судьбаеще больше будет упорствовать в преследовании меня, то не изпредосторожности - ибо я не столь умен, - но просто устав от грехов, япосоветовался первым долгом с Грахаль и решил вместе с ней перебраться вВест-Индию, дабы попробовать, не улучшится ли с переменой места и земли мойжребий. Обернулось, однако, все это к худшему, ибо никогда не исправит своейучасти тот, кто меняет место и не меняет своего образа жизни и своихпривычек.Единственный роман Кеведо, как полагает ныне большинствоисследователей, создавался писателем в 1603-1604 годах. Долгое время онходил в списках и опубликован был впервые лишь в 1626 году с продиктованнымицерковной цензурой сокращениями, иногда весьма значительными. Полный текстромана появился позднее, уже после смерти писателя. Книга Кеведо принадлежит к жанру так называемого плутовского, илипикарескного (от испанского picaro - плут, мошенник), романа, классическиеобразцы которого - анонимная повесть "Жизнь Ласарильо с Тормеса" (1554) ироман Матео Алемана "Жизнеописание Гусмана де Альфараче" (1599-1604). Плутовской роман возник в Испании как своеобразная антитеза рыцарским ипасторальным романам, получившим широкое распространение в литературеиспанского Возрождения. В противовес рыцарскому и пасторальному романам, вкоторых изображается некая сказочная реальность, вневременная ивненациональная, плутовской роман впервые вводит в литературу историческоевремя и пространство, современную испанскую действительность. Этим иопределяются многие характерные жанровые особенности плутовского романа,каким он сложился к началу XVII века: автобиографическая формаповествования, открытая, эпизодическая его композиция и т. д. Кеведо,однако, вносит в сложившуюся уже схему пикарескного повествования весьмасущественные новые черты. Ласарильо и Гусман стали как бы классическим воплощением двухразновидностей героя плутовского романа: один из них - Ласарильо - это"слуга многих господ", плут поневоле, вынуждаемый к мошенничествуобстоятельствами своей безрадостной жизни; второй - Гусман - скорее плут попризванию, лишь совершенствующийся в своем плутовском ремесле. СвоеобразиеПаблоса - героя романа Кеведо - состоит в том, что он соединяет в себе чертыобоих героев: сама жизнь делает его мошенником, как некогда Ласарильо;подобно Гусману, однако, Паблос быстро находит в образе жизни пикаросвоеобразную прелесть, осмысляя свое существование как форму приспособленияк действительности. Характерную для плутовского романа открытость композиций, позволяющуювключить в повествование любое необходимое для полноты социальной панорамыжизни число эпизодов, Кеведо нарочито акцентирует, обрывая свой рассказсовершенно неожиданно на одном из очередных поворотов жизненного путипройдохи Паблоса. Многоточие, которым как будто завершается "История жизнипройдохи...", принципиально. "Никогда не исправит своей участи тот, ктоменяет место и не меняет образа жизни и своих привычек", - таковы последниеслова книги. Именно поэтому Кеведо и отказывается следовать за Паблосом заокеан: ничего нового ни в характер героя, ни в картину его жизни дальнейшееповествование, по мнению автора, не внесло бы. И Ласарильо, и Гусман принимаются за свой рассказ в момент, когда утлоесуденышко пикаро вошло в тихую гавань. В результате все приключения героевоказываются под двойным освещением: циническая философия мошенникакорректируется его последующим жизненным опытом, религиозно-назидательнымипринципами (это характерно для Гусмана), которые обрел герой, отказавшись отжизненной практики плута. Кеведо решительно отвергает подобную двуплановостьповествования. Этим писатель, во-первых, добивается эффекта "сиюминутности"рассказа, а во-вторых, что еще более существенно, исключает любые формы"возвышения" действительности, ее религиозного, нравственного илифилософского оправдания. Наблюдения над реальностью не дают писателю никакихоснований для того, чтобы предвидеть возможность нравственного перерождениягероя. Отсюда в романе мрачная атмосфера безысходности, но отсюда же и ничемне смягчаемая резкость оценок. Над всем властвует всесильный случай. Но сквозь хаос случайностейпрорывается ощущение железной закономерности происходящего, все болееотчетливо просматривается ось, вокруг которой кружатся в хороводе всеперсонажи; эта ось - деньги. И оказывается, что перед силой денег равны инищие, и знать. Каждый из многочисленных персонажей романа предстает как воплощениеэтой социальной действительности, ее закономерное порождение. В плутовском,романе вообще, в "Истории жизни пройдохи..." в частности, впервые геройоказывается глубочайшим образом связанным с окружающей его социальнойсредой; изображенная в книге социальная действительность перестала быть лишьфоном, на котором развертываются приключения героя, превратилась в активнуюсилу, воздействующую на героев и формирующую их характеры. Благодаря этому вромане возникают не только характеры, воплощающие в себе те или иныесущественные черты различных социальных типов, но и типическиеобстоятельства, в которых действуют эти персонажи. Не случайно поэтомуплутовской роман сыграл такую значительную роль в формированииреалистического искусства в Испании и во всей Европе. Уже в 30-40-х годах XVII века "История жизни пройдохи..." былапереведена на французский, немецкий, английский, голландский и итальянскийязыки и о тех пор стала одной из самых популярных книг испанской литературы. З. Плавскин ...была не старой христианкой... = то есть происходили из семьи,недавно принявшей христианство. ...сотни две кардиналов... - По-испански одно и то же слово означает и"кардинал", и "синяк", "кровоподтек"; в данном случае - от телесногонаказания. Алькальд - городской голова, городской судья. ...меня часто можно былоувидеть в церкви... - В церквах преступники пользовались правом убежища. Могли бы посадить меня на осла, если б я запел на кобыле! -Признавшегося под пыткой на кобыле преступника возили по городу на осле ибили плетьми. ..."звали меня... Кровососной Банкой... - Отец Пабло, как цирюльник,отворял кровь. Кот на испанском воровском жаргоне означает "вор". ...как чучело фарисея... - Фарисеи - члены секты, принимавшие, согласноевангельскому преданию, участие в осуждении Христа. Безобразные чучела ихносили в процессиях на страстной и пасхальной неделях. Битва при Лепанто - большое морское сражение в заливе Лепанто (1571), вкотором испанцы разгромили турецкий флот. В битве принимал участие и Мигельде Сервантес. Каждый из его башмаков мог служить могилой для филистимлянина. -Побиблейской легенде, царь филистимлян Голиаф был великаном; поэтому людейвысокого роста называли в Испании филистимлянами. ...в полселемина вместимостью. - Селемин - старинная мера емкости,равная 4,6 литра. Существовали и другие меры емкости, упоминаемые у Кеведо:асумбре - 2,16 литра и фанега (ханега) - 55,5 литра. ...одного имени с нашим учителем... - Имя учителя означает по-испански"коза". ...утром в одну из пятниц обнаружил у него на камзоле хлебные крошки. -У католиков в пятницу соблюдается пост, а по строгим правилам - вообщевоздержание от пищи до обеда. ...могли выдавать себя за коррехидоров или адвокатов. - Коррехидор -администратор или судья в городах и провинциях. Коррехидоры и адвокатыносили парики из белой шерсти. Хозяин его был мориск и вор. ...не приходилось мне видеть собаки икошки, живущих в столь полном согласии... - Мориск - мавр, обращенный вхристианство. Морисков звали собаками, а воров - котами. Хуан де Леганес. - В конце XVI века в Мадриде был известен некийкрестьянский юноша, умевший считать лучше всех своих современников. Ecce homo! - согласно евангельскому преданию, слова Пилата, обращенныек Христу. ...плащ и сутану. - Студенты носили сутану, подобно духовным лицам. ...служили носовыми платками большим носам, чем были когда-либо виданыво время процессии на страстной неделе. - В Испании в религиозных процессияхна страстной неделе участвовали маски, изображающие носатых фарисеев. Математик. - В те времена математики были и астрологами, ипредсказывали будущее. ...взял меня за средний палец... - Сжатие среднего пальца левой рукидействительно может оказать рефлекторное действие на сердце. Они еще собирались перетянуть мне ляжки веревкой... - Перетягиваниебедер облегчает работу сердца. ...Иудой - хранителем казны... - Согласно евангельской легенде, Иудабыл у апостолов казначеем. ...не соблюдало правил риторики, ибо из большего делалось меньшим... -Одно из правил риторики гласило, что в речи убедительнее переходить отменьшего к большему. Корчете - прозвище полицейских-фискалов, означающее крючок. Антонио Перес (1539-1616) - секретарь испанского короля Филиппа II. Былобвинен в убийстве, организованном по тайному приказу короля, бежал заграницу, где напечатал компрометирующие испанскую политику документы;пользовался покровительством Франции и Англии. Театинец, - член ордена, названного по итальянскому городу Теато. Вобязанность монахов этого ордена входило исповедовать и утешать людей,приговоренных к смертной казни. ...откапывала мертвецов, не будучи злоречивой. - Матери Пабло дликолдовства нужны были зубы повешенных, но, откапывая их, она мертвецам"косточек не перемывала". ...Изобретения Хуанело... - Имеется в виду водонапорная машина,сооруженная итальянцем Хуанело Турриано (ум. 1585) для снабжения Толедоводой из реки Тахо; считалась чудом технической мысли. Великий мастер фехтования - то есть Луис Пачеко де Нарваес, автор книги"Величие шпаги" (1600), где он кладет в основание теории фехтованияматематический принцип. Враг Кеведо. ...обман с большим переходам на четверть окружности... - Пародируемыйавтором Нарваес представлял школу фехтования Херонимо Карансы (XVI век),одно из положений которого требовало, чтобы противники располагались напротивоположных точках воображаемого круга с диаметром, равным длиневытянутой руки со шпагой. Противники двигались по этому кругу, но вступали внего лишь для нанесения удара. ...per signum crucis... - начальные слова молитвы "Крестным знамениемосвободи нас от врагов наших". В тексте она переделана так, что приобретаетсмысл, данный в подстрочном переводе. Махалаонда - селение неподалеку от Мадрида. Во времена Кеведо жителиего служили мишенью для насмешек из-за их необразованности. Сакристан - церковный причетник. Сакабуча - раздвижная металлическая труба, предшественница тромбона. Хорнада - слово, означающее по-испански и акт пьесы, и дневной переход. Прагматика - указ короля, имеющий силу закона. Стр. 153. Консептизм -стиль в испанской поэзии XVI-XVII веков, требовавший от автора сложности илиутонченности выражаемой мысли (подробнее о консептизме см. во вступительнойстатье). Долина Иосафатова - по библейскому преданию, место предстоящегоСтрашного суда. ...перестав быть маврами, хотя и сохранив кое-что от прошлого... -намек на мавританские сюжеты в поэзии, особенно в романсеро (сборникахиспанских народных романсов). ...пристало ли отшельничество таким безбородым людям, как я - Внешнимпризнаком отшельника была длинная борода. . Тетуан - город в Марокко, центр торговли испанскими пленниками иневольниками. "Introibo" - песнопение, предшествующее мессе; "Kyrie" - начальноеслово первых ее разделов. Аиньян - Педро Линьян де Риаса (ум. 1607 г.), поэт; Эспинель Винсенте(1551-1614) - поэт и прозаик, автор романа "Жизнеописание Маркоса деОбрегона"; Алонсо де Эрсилья (1533-1594) - поэт, автор эпической поэмы"Араукана"; Фигероа Франсиско де (1536-1617) - поэт; Падилья Педро де(вторая половина XVte.) - поэт и импровизатор. Бернардо дель Карпио - легендарный герой испанского эпоса. Гарсиа де Паредес Дьего (1466-1530) - один из выдающихся воинов витальянской кампании; Хулиан Ромеро - один из испанских военачальников,отличившихся во время войны во Фландрии (1573). ...буду совой, которая это масло... выпьет.., - по народному поверью,совы выпивали масло из лампад. ...мы встретились с одним генуэзцем.., антихристом для испанскихденег... - Получаемое из колоний золото уходило за границу и оседало вгенуэзских банках. Безансон - город во Франции, во времена Кеведо принадлежавший испанцам;важный банкирский центр. Непонятно, почему Кеведо поместил его в Италии. ...преображенный в звонкую монету... - намек на то, что пирожникиначиняли свой товар мясом казненных. В подлиннике игра слое hecho cuartoозначает "четвертованный" и "превращенный в куарто", Пассакалья-медленный испанский танец. ...день ее святого Мартина. - В этот день было в обычае колоть свиней. Все начали... прикладываться к полу. - Землю целовали, чтобы оградитьсебя от опасности. ...идальго, с домом и родовым поместьем в горных краях... - Жителигорных районов на севере страны претендовали на особое благородство, ибо незнали над собой власти мавров. ...в бурой одежде... - Дорожная одежда обычно бывала бурого цвета. ...царь, что привык к яду... - Имеется в виду Митридат VII, царьПонтийский (123-63 до н. э.). Опасаясь отравления, всю жизнь приучал себя кядам. ...пойду отведать похлебку у монастыря святого Иеронима... - У воротмонастырей в определенные часы беднякам раздавали пищу. ...кладбище Антигуа в Вальядолиде... - По народному поверью, земля наэтом кладбище, якобы привезенная из Палестины крестоносцами, быстроуничтожала трупы. Дон Хуан. - Имеется в виду дон Хуан Австрийский (1547-1578), побочныйсын императора Карла V, победитель в битве при Лепанто; Луис Кихада - еговоспитатель, майордом Карла V. Великий Полководец - Гонсало де Кордова (1453- [1515), завоевалНеаполитанское королевство. Арголья - игра в мяч, который забрасывали в обруч. ... в горах близ Алькала. - Алькала стоит на равнине. ...мученический конец святого Стефана... - По преданию, святой Стефанбыл побит камнями. Апосентадор - чиновник-квартирмейстер для важных лиц, прибывавших вМадрид. ...мотовило святого Андрея. - Мотовило своей формой запоминаетандреевский крест, который должны были носить лица, осужденные инквизициейна длительное покаяние. Писпириганья - детская игра, в которой щиплют друг друга. ...кровью.., агнца, лишь с помощью которой можно обрабатывать самыетвердые алмазы... - Во времена Кеведо алмазы обрабатывались другими алмазамии горячей кровью козла или другого животного. Один посмотрел на другого... - строки из популярного романса о смертидона Алонсо де Агиляра. Каса делъ Кампо - загородный мадридский парк, место прогулок столичнойаристократии. Валенсуэла - лошадь берберийской породы. Лоа - род пролога, восхваляющего лицо, которому посвящена пьеса,подчеркивающего заслуги актеров и взывающего к благосклонности зрителей. Сенат - обычное почтительное обращение к зрителям. Рамон Алонсо - испанский поэт и драматург XVII века. Гарсиласо де ла Вега (1503-1536) - знаменитый испанский поэт-лирик. Мушкетеры - зрители из простого народа, заполнявшие стоячие места в тойчасти театра, которая теперь называется партером. Пинедо Бальтасар, Санчес де Варгас Эрнан, Моралес Алонсо де, попрозвищу Божественный, - популярные актеры конца XVI - начала XVII века. ...служанка, которая была родом из Галисии. - Образ галисийца вошел виспанскую литературу как воплощение необразованности и глупости. ...стал покушаться на роль папаши антихриста. - По поверью, антихристдолжен был родиться от священника и монахини. Субботний стол. - В Кастилии было принято не есть мясо не только впятницу, но и в субботу. Но постепенно церковь стала разрешать есть посубботам головы, ножки, жир и сбой. ...звали его Мата... - то есть "Убей!" (исп. Matar - убивать). Доминго Тиснадо - пирожник; Эскамилья Перо Васкес - наемный убийца,повешенный в Севилье; Алонсо Альварес де Сориа, он же Кривой, - сатирическийпоэт, повешенный в Севилье в 1604 году за непочтительное прозвище, данноекоррехидору, Альварес укрылся в церкви, но был пойман полицейским во времяночной вылазки. Этому коррехидору и полицейскому и хотят отомстить новыедрузья Паблоса. ...решил... перебраться в Вест-Индию... - то есть в Америку; так потрадиции, идущей от Колумба, в Испании называли Новый Свет. В. Григорьев
| <== previous lecture | | | next lecture ==> |
| Capнtulo X | | | Гимназия №261 Кировского района Санкт-Петербурга 2 page |