Средневековые булгары: этнополитические и этноконфессиональные аспекты идентификации

Date: 2015-10-07; view: 401.

В)1681-1685жж

Б)1628-1652жж

А)1680-1715жж

В)1684ж

Б)1680ж

А)1675ж

В)Жиембет

Б)Жетісу

В)400

Б)600

А)700

В)1643ж

Б)1663ж

А)1653ж

В)1628-1652жж

Б)1598-1628жж

А)1523-1518жж

Тест

1. Есім ханнан кейін таққа отырды:

а)Жәңгір

б)Хақназар

в)Тұрсын

2. Жәңгірдің ел билеген жылдары:

3. Жоңғарлардың қазақ жеріне шабуыл жасаған уақыты:

4. Жоңғарларға қарсы шыққан Жәңгірдің жауынгерлерінің саны:

5. Жәңгір мен жоңғарлар арасындағы шайқас болған жер:

а)Орбұлақ

в)Самарқан

6. Жоңғарлардың әскер саны:

а)45 мың

б)60 мың

в)50 мың

7. Жәңгірге жоңғарлармен күресте көмектескен адам:

а)Жалаңтөс

б)Арғынтай

8. Қай жылы жоңғар әскерлері Жетісу мен Оңтүстік Қазақстанға шабуыл жасады?

9. Тәуке хан елді қай жылдары биледі?

10. Тәуке хан кезіндегі Қазақ хандығының ұстанған заңы:

а)Есім ханның ескі жолы

б)Қасым ханның қасқа жолы

в)Жеті жарғы

Проблема происхождения и этнической истории татарского народа довольно сложны и до сих пор остаются в числе наиболее дискуссионных. Особые споры вызывают общие и частные проблемы этнической истории булгар X-XIII вв. - периода, когда формировались основы средневекового этноса, сыгравшего в дальнейшем важную роль в становлении современного татарского народа. Изучение этой жгучей проблемы идет уже около двухсот лет, но актуальность ее не только не снижается, как и накал страстей вокруг нее, но становится еще более высокой. В немалой степени это связано с научными проблемами изучения древней и средневековой этнической истории: сложностью и недостаточностью источниковедческой базы, слабой разработанностью теоретической базы, но также, в определенной степени, и процессами этнической мобилизации, с тем, что В.А. Шнирельман назвал "борьбой за великих предков" (Shnirelman 1996; Шнирельман 1996), то есть вполне политической борьбой едва прикрытой академической научностью с апелляциями к героическому и великому прошлому.

Особые споры вызывают общие и частные проблемы этнической истории булгар в X-XIII вв., когда формировались основы этноса, сыгравшего в дальнейшем важную роль в становлении современного татарского народа. По данной проблеме существует обширная литература, начиная с работ Ш.Марджани (Мэржэни 1989.) и его последователей. В советской историографии в 50-80-е гг. XX в. утвердилась специфическая схема "этноархеологического" исследования. В отношении этноса средневековых волжских булгар данная концепция была выдвинута в трудах А.П.Смирнова (Смирнов 1946; Смирнов 1951) и окончательно сформулирована в стройную теорию А.Х.Халиковым (Халиков 1978; Халиков 1989) и его учеников (Хузин 1995). Основой данного подхода являлся постулат: "Обязательным условием сложения этнических общностей высокого порядка типа народности или нации следует считать наличие общей территории, единого государства, установление тесных экономических связей между отдельными районами этой страны, сходство или однотипность быта и культуры, сливающихся в народность этнических групп, и наличие общего или, по крайней мере, понятного всему народу языка. Побочными факторами, способствовавшими этнической консолидации, могут служить такие надстроечные категории, как религия, система письменности и т.п." (Халиков 1989: 87). Исходя из такого понимания сущности этноса, методика определения характерных черт средневековой народности сводилась, по сути дела, к выискиванию в источниках несистемные доказательства единства языка, самосознания, территории и хозяйства. В работах этого круга практически не уделяется внимание такому важнейшему показателю этноса как самосознание. И хотя в ряде работ при знается важность изучения этого показателя для характеристики уровня развития народа, анализ самосознания водится, практически, лишь к истории этнонима и выявлению современных экзоэтнонимов, возникновение которых якобы свидетельствует о становлении средневекового этноса (Халиков 1989: 104-106; Закиев 1986).

Археологический материал в этой методике имеет свое значение и место в системе доказательств, в качестве "объективного" и "красноречивого доказательства", хотя чаще всего приводится как иллюстрация исходных положений, придавая им дополнительную самоочевидную убедительность. Использование археологических источников основано на уверенности, что они позволяют обеспечить объективную реконструкцию всех сфер жизни общества, и соответственно, что "своеобразие булгарской культуры и бытового уклада... выступает как один из показателей булгарской народности", при этом указывается, что "наиболее типичным предметом булгарской культуры исследователи справедливо рассматривают гончарную керамику" (Халиков 1989: 113). Иными словами, на основе некоторого единства археологических памятников, выделяемых, главным образом, на основе керамической посуды, конструируется некая этноархеологическая общность, а письменные источники помогают надстроить над ней этнокультурные признаки, основные параметры которых как явствует из исходной посылки, известны заранее. Разумеется, в реальном исследовании эта методика не так однолинейна, хотя она скорее не столько сложна, сколько запутана. Например, для следов и остатков культуры средневековой Булгарии не употребляется термин "археологическая культура" и, соответственно, она не анализируется последовательно как культурно-территориальная общность археологических объектов, а исторические источники вырываются из контекста, привлекаясь эпизодически и не системно, как следствие этого методического разнобоя, сопоставления не имеют ни археологической четности, ни этнологической определенности.

Данный метод, применяемый в отношении этнической истории Булгарии, продолжает развивается в трудах ряда исследователей, приобретая, однако, все более шаблонный и формальный характер в определении "атрибутов" и "признаков" "феодальной булгарской народности" при сложившейся "единой общебулгарской материальной и духовной культуре" (Хузин 1995; Хузин 1997.). При разработке проблем этноса булгар, исследователи сталкиваются с рядом аспектов, трудно разрешимых в рамках данного подхода. Так, постулируемая "единая общебулгарская культура", в соответствии с этой же самой методикой, оказывается на деле многокомпонентной и не соответствует какому-либо определенному этносу. По мнению Ф.Ш.Хузина, "нельзя абсолютизировать кажущуюся этническую однородность населения домонгольской Булгарии. Источники свидетельствуют, что этническая пестрота, столь характерная для ранних этапов сложения народности, сохраняется долго. Тюркоязычные группы действительно сравнительно быстро консолидируются в рамках единого сообщества. Однако в Булгарии проживали и регулярно проникавшие из соседних земель чужеродные группы (финно-угры, славяне), которые в большинстве своем никогда не теряли своего этнического лица. Ассимиляции подвергалась только часть этого населения" (Хузин 1997: 46). Возникает вопрос: можно ли в таком случае всех носителей "единой булгарской культуры" считать представителями "булгарской народности"? Отрицательный ответ на этот вопрос сторонников "археологической этногенетики" содержит два семантических аспекта, которые обнажают недостатки и противоречия их концепции.

Поскольку на основании данных исторических источников можно заключить, что на территории Булгарии жили и представители других этносов (Полубояринова. 1993: 73-87), а христиане (русские, армяне) имели даже свое особое кладбище в Великом городе (ПСРЛ т. I: 352; т. XV: 353), то, очевидно, не все носители культуры считали себя "булгарами" . Оборотной стороной этого положения является молчаливое признание многоэтничности носителей единой "булгарской культуры". Однако в таком случае, разрушается не только единство булгарской народности, конструируемой на основе "объективных" археологических данных, но и теоретическая монолитность теории "этногенетики", которая постулирует соответствие каждой археологической культуре только одного и единственного этноса. Расплывчатый, неоправданно широкий и, зависящий от контекста употребления, термин "булгарская народность", используемый сторонниками "археоэтногенетики", таким образом, можно понимать двояко: и как все население страны, и как особую этническую общность. Но при такой постановке проблемы исчезает внятность изложения и теоретическая определенность самого метода "восхождения". Поскольку, если на территории Булгарии жили разные этносы и постоянно сохранялась "этническая пестрота", но при этом археологическая культура населения страны оставалась достаточно единообразной, то остается неясным, как этот факт примирить с многословными доказательствами, что именно сложение этой единой культуры и является одним из решающих доказательств формирования булгарской народности.

Эта "квадратура круга" теоретических положений "археологической этногенетики" связана в первую очередь с некорректностью терминологии и нечеткостью метода. Отсутствие четко определенного понятия археологическая культура и ее соотношения с этносом (например, "булгарская археологическая культура" = культура населения Волжской Булгарии = булгарский этнос), а также непротиворечивое описание метода их сопоставления, ведет к весьма расплывчатым характеристикам, которые, как правило, не являются ни чисто археологическими, ни строго этнологическими. Нечеткость определений ведет к произволу в рассуждениях и амбивалентности доказательств, а в конечном счете, и к сомнительным, некорректным выводам.

Альтернативную методику изучения средневековых этнических общностей представляет палеоэтнология, взаимодействующая с этноархеологией (Шнирельман 1984; Шнирельман 1993.). Основой для подобной системной этноархеологической методики является изучение средневековой булгарской ментальности как источника сведений о ключевых аспектах этнополитической и/или этноконфессиональной идентификации. Распознав этнический контекст, можно выделить в нем элементы, имеющие этнокультурную и этносоциальную значимость, а среди них те признаки и артефакты, которые могли бы быть зафиксированы археологически. Только после этого становится целесообразным обратный путь рассмотрения типологизации этнокультурных явлений археологической культуры, но только под углом зрения, выявленного этнического контекста, и как способ его уточнения. Но никак не наоборот.

К сожалению, часто такой многоступенчатый характер изучения древних и средневековых этносов, либо слабо осознается, либо вообще игнорируется исследователями, что ведет к появлению работ, в которых история этноса неоправданно отграничивается от истории его этнонима (Каримуллин 1988.), предстает как набор археологических признаков. Все это показывает важность и своевременность обращения к рассматриваемой проблеме в контексте изучения именно булгарского этноса и аспектов его самоидентификации.

Действительно, даже в наиболее хорошо аргументированной и цельной работе А.Х.Халикова по этой теме вопрос о складывании "булгарской народности" изложен по схеме: предпосылки (единое государство, общность территории и культуры, формирование понятного для всех языка, государственная религия и т.п.) - возникновение общего этнонима, а также патриотизма, представлений об общем происхождении (Халиков. 1989: 87, 103-116). Не подвергая этот вывод сомнению в принципе, нельзя не отметить определенного "скачка" в подобных рассуждениях, который оставляет вне рассмотрения компоненты этнического самосознания социума. То есть, по убеждению автора, соответствующие вышеуказанные объективные этнические признаки как бы непосредственно определяют характер этнонима и соответствующего самосознания. Думается, что этот путь решения проблемы не достаточно корректен, ибо предполагает насыщение "единого булгарского самосознания", определяемого на основе этнонима, опять теми же этноформирующими элементами (единство языка, хозяйства, культуры и т.д.), которые, как правило, если и осознавались, то не находили адекватного отражения в сознании народа. Судя по имеющимся в нашем распоряжении данным, все эти факторы, только пройдя процесс переосмысления в массовом сознании, вычленившим из разнообразных его составляющих важнейшие и ценные в глазах этого сообщества признаки, в дальнейшем выкристаллизовывались в целостную самоидентификацию народа (в разных его аспекта), которое, в свою очередь, находило наиболее точное и лаконичное выражение в этнониме.

Отсюда следует чрезвычайная важность именно изучения представлений средневекового этноса о своем единстве и вычленение по синкретичным источникам наиболее важных, ключевых аспектов самосознания. Подобная стратегия в последнее время завоевывает все большее признание и, благодаря высоким познавательным возможностям, активно внедряется в конкретные историко-этнологические (см. например: Рогов 1981; Рогов, Флоря 1991; Развитие этнического самосознания...; Шушарин 1997.) и комплексные историко-археологические (Петрухин, Раевский 1998.) исследования.

В этой связи, важность проблемы изучения этнической идентификации, как части самосознания средневекового населения, и методик его изучения трудно переоценить. Вопреки "материалистическим" представлениям, связанным со сталинской формационной моделью этнического развития (племя – народность – нация), именно самосознание этноса, противопоставляющего себя всем другим народам, и делает его общностью, а не пресловутое единство языка, территории и культуры, которое является лишь необходимым, но далеко не достаточным условием этого. Теоретические исследования показывают сложный, иерархический характер этнического самосознания, которое определяется, хотя и достаточно опосредовано, факторами, формирующими этнос и его признаки, одновременно являясь осознанием сообществом совокупности своих национальных (этнических) признаков и оценочным отношением к ним (Крюков 1976; Дробижева 1985; Козлов 1974; Бромлей 1983; Козлов 1999). В самой структуре этнического самосознания, на основе обобщения данных конкретных этнографических работ, Ю.В.Бромлей выделяет также целый ряд элементов: этническое самоопределение (часто рассматривается как важнейший, чуть ли не единственный индикатор (Козлов 1974; Козлов 1999: 201-224)), "представление о типичных чертах собственной общности", о ее свойствах, осознание общей исторической судьбы, а также понятия о "родной земле" и государственном единстве (6, с.176-103, 109). Все эти элементы сознания на уровне этноса являются на просто суммой образов и понятий, а представляют собой целостное явление и одновременно выражают ценностное к ним отношение (Бромлей 1983: 102-103).

Результантой всех этих представлений, идентифицирующей всех членов общности, и является этноним - своеобразное безотчетное обозначение себя ("Мы"), разграничение себя среди и от других ("Они") по определенным и часто ситуационным параметрам (Крюков 1976: 60-63; Бромлей 1983: 181) В этой связи процесс этногенеза выглядит как постепенное приобретение общностью характерных признаков, дифференцирующих ее от других этносов, и осознание своей особой идентичности через определенный этноним. Отсюда ясно, что все суждения о степени консолидации этноса волжских булгар домонгольской эпохи, высказанные только на основании существования этнонима, без предварительного изучения элементов самосознания и проработки вопросов появления и применения самого этнонима, будут весьма ограниченными и неполными.

Учитывая сложный системный характер средневековой ментальности, следует остановиться на ключевых элементах не столько этнического, сколько политического сознания. В период раннего средневековья вообще вряд ли можно достаточно четко разделить этнические и политические аспекты самосознания, которое, по существу, было цельным, синкретичным (Куббель 1988: 26,67,105-106). Разумеется, выделение из этой системы этнополитических элементов, по справедливому мнению В.К.Ронина, является применением к средневековому сознанию несвойственных ему понятий, выработанных на иной эмпирической основе (Ронин 1989: 61). Однако избежать определенного моделирования, говоря о представлениях средневекового населения, видимо, невозможно. Очевидно, это единственный механизм, позволяющий реконструировать коллективное самосознание людей определенного социума на свою государственно-политическую и этническую общность.

Источниковедческая база исследования этнополитических аспектов самосознания населения Волжской Булгарии Х-ХIII вв. крайне бедна из-за полного отсутствия аутентичных булгарских источников и довольно синкретична, поскольку необходимую для анализа информацию приходится черпать в произведениях иностранных авторов, сохранивших отрывки представлений булгар о себе, а так же в некоторых татарских фольклорных и исторических произведениях, которые, хотя и были созданы в более позднее время, но сохранили реликты более ранних культурных традиций булгар (Усманов 1972: 23-27). Все эти отрывочные сведения, взятые сами по себе, разумеется довольно неполны, однако их комплексный анализ и систематизация по определенным смысловым блокам, позволяет не только частично реконструировать булгарскую историографическую традицию, но и выявить ключевые аспекты этнополитической идентификации. Наиболее важная информация представлена темами: историческая традиция, представления о своем месте в истории мира, о себе как политическом субъекте, актуальный политический автостереотип, сознание связи народа с правящей династией, представления о "священности" территории своего государства и осознание своего места в иерархии народов (см.: Ронин 1989).