ИЗ СЕМЕЙНОГО ДНЕВНИКА ПЕТРОВЫХ 7 страница

Я сама посылаю своего сына-девятиклассника послушать стихи, лекции, посмотреть новый фильм, сходить в туристический поход, записаться в лыжную секцию. Все это нужно. Но становится больно, когда в конце недели приходится выставлять в дневники двойки. Вот и с сыном у меня не всегда ладно. Ленится!

Много времени тратит на сборы, не прочь поссориться с сестрой (она в пятом классе). Сама я работаю в две смены. С утра бегу к пятиклассникам, а к вечеру — к десятиклассникам. Между сменами и планы составить надо, и тетради проверить, а там и обед приготовить. Все эти трудности ерунда, ведь служишь людям, да каким! Детям!

Но… Большое, страшное "но"… Дома-то вот и теряешь все то, чем заряжают меня мои девчонки и мальчишки. Собственно, это и есть то, ради чего я решила написать вам письмо. Даже страшно об этом писать вам, столько пережившему, через столько прошедшему. Но это меня и восхищает и придает смелости. О вас я и читала своим ребятам, все мы смотрели по телевизору спектакль Свердловской студии по вашей повести. И после спектакля выступал один из его создателей, побывавший у нас в гостях. Много восхищения и теплоты было в его рассказе. Одним словом, что делали бы мы, воспитатели, не будь у нас таких замечательных помощников, как писатели и их герои. К несчастью человечества, герои чаще всего гибнут. Таковы уж условия, в которых у человека проявляются лучшие его качества.

У нас пьет отец, да, пьет… Распущенность и безволие. Живем мы шестнадцать лет, и двенадцать из них потрачено на борьбу с его пороком. В свои выходные дни (он работает на металлургическом заводе бригадиром), а их у него в неделю два, он не сидит дома почти никогда. Является только под вечер и всегда безобразно пьяным. А бывает, и вообще не приходит домой. Мне советуют разойтись. Но без меня он окончательно погибнет. А жаль, он в общем-то неплохой человек, и не верится, что уже нет шанса спасти его. Пробовала уговаривать его, плакала, умоляла, угрожала — обещает не пить, но через неделю все повторяется. Скандал, дебош, порой и рукоприкладство. Плачу я, дочь, сын. Уходил от нас, а потом унизительно просил прощения. Пьет постоянно, и денег на жизнь всегда не хватает.

Дорогой Владислав! Я не спрашиваю у вас совета, я прошу помощи. Какой? Разумеется, нравственной. Ваше письмо, может быть не одно, поможет мне справиться с моей бедой. Напишите ему по-мужски, назовите вещи своими именами. Я видела, как он смотрел ваш спектакль, и очень верю, он может послушаться вас. Мне больно и стыдно обнажать вот так свою душу, но иного выхода у меня нет, гибнет человек, отец двоих детей.

Анна А.".

"Владислав Титов!

Я объездил весь Советский Союз. Имею семь судимостей, считаюсь профессиональным вором, нигде никогда не работал, за исключением тех мест, которые называют "не столь отдаленными". Конечно, север при современной технике передвижения не так уж и далек!

В пятьдесят пятом году я вылетел из колонии и волей судьбы попал в г. Шахты Ростовской области. И вот на базаре… Высокий, интересный парень говорил, что он якобы шахтер, лет двадцати пяти, без обеих кистей рук, правая нога на деревяшке, просил милостыню. На руке висела брезентовая сумка, и он охрипшим голосом выкрикивал: "Братишки и сестренки, не проходите мимо!" Ив его сумку падали медяки, серебро, бумажки. Мне, человеку, не имеющему ничего святого на свете, потерявшему всякий стыд и совесть, стало как-то неудобно. А когда я прочитал вашу повесть и послесловие Б. Полевого, то у меня сработало последнее зажигание. И я мысленно сравнил вас с ним. Ведь он тоже мог бы быть человеком. Пусть не писателем, это не каждому дано, но, по всей вероятности, у него есть пенсия, и неплохая, наверное. Отцом-то семейства хотя бы он мог быть! И мне опять стало как-то не по себе. А ведь такое могло произойти и с вами, не окажись рядом такой жены, друзей. Хоть я и не верю ни в бога, ни в черта, ни в дьявола, но говорю "слава богу", что ничего подобного с вами не случилось. Собственно говоря, я хотел вам написать раньше, но… И всегда мне это проклятое "но" мешает! Свои собственные заботы и передряги преступного мира как-то мешали мне. А тут, позавчера, проходя по "зоне", увидел у одного журнал, и опять ваша фамилия напечатана. Я остановился, подождал, пока зек дочитает страничку, и в полном смысле слова отобрал журнал. Не подумайте, что насовсем. Нет, мне просто очень захотелось прочитать, что же вы еще такое написали. Хороший рассказ вышел у вас. Легко, просто, понятно все. Хоть мы тут не девочки из пансиона, но Сашу вашего жаль стало. Первая повесть о мужестве, а тут совсем другой профиль. Вы, кажется, серьезно занялись писательской деятельностью. Ну что ж, "большому кораблю большое плавание!". Мне бы очень хотелось с вами побеседовать О жизни, но… опять "но". Есть, конечно, и тут с кем поговорить, начальство и т. д. Но это все не то (это сказочка про белого бычка, которая началась, и никто не знает, когда она закончится). Я сам прекрасный воспитатель, могу кое-кого уговорить.

С искренним уважением к вам… А как подписываться? Ну да ладно, подпишусь, как в личном деле, — Борис Журкин".

Вчера мы сидели всей семьей на лавочке в парке имени Горького. Мы любим этот старый, с огромными, в два обхвата, разлапистыми тополями парк и часто навещаем его. Расположен он в стороне от центра города, в замысловатой излучине обмелевшей реки Луганки, еще не совсем полонен асфальтовым панцирем, тенистый и зеленый. Шум листвы располагает к мыслям, и немногочисленные посетители не мешают этому.

Человек лет сорока двигался по направлению к нам какой-то вихляющей походкой, активно жестикулировал руками и громко говорил сам с собой.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответили мы.

Он качнулся из стороны в сторону и опустился на лавку рядом со мной.

— Титов? — спросил он.

— Титов, — ответил я.

— Пишете, значит… — Обросший щетиной мужчина еле ворочал языком, от него густо несло потом и перегаром. — Пенсию получаешь?

— Получаю.

— Хорошую?

— Хорошую.

— Сколько?

— Нам хватает.

— А все же?..

— Сто тридцать рублей.

— А я сто пятьдесят зарабатываю!

— Молодец!

— На выпивку хватает? — спросил он.

— На что?

— На выпивку?

— Не пью.

— Ну и дурак. Дай три рубля.

— Рита, иди покачайся с Танечкой на качелях… Это почему же, позвольте спросить? — вновь повернулся я к нему,

— Я бы на твоем месте пил да спал. Деньги платят, чего же еше?

— Не знаю, кому на чьем месте лучше, кажется, каждый из нас так и останется на своем, но в пьянстве смысла не вижу.

— Ангел, значит?

— Нет, такой же, как и все.

— Все пьют! Все воруют! Все скандалят!

— Скорее не все, а те, кто окружает вас. Всех вы знать не можете.

— Ну чего ты хорохоришься, инвалид?! Все равно до нормальных людей не дотянешься! Судьба такая богом отпущена. Кому на костыле по базарам, а тебе вот… поесть, наверное, сам не сможешь! Пойдем выпьем, угости, пожалуйста.

— Дал бы я тебе в морду, да не хочется связываться. Ты же скорее меня с протянутой рукой пойдешь! И кончишь или под колесами, или под забором, или за решеткой, если вовремя не одумаешься и не перестанешь пить.

— Не воспитывай меня! Много вас, таких воспитателей! — он зло сплюнул и набычился. — Жена воспитывает. Завком воспитывает. Милиция воспитывает, и Петька… сопляк… тоже туда… Отец, не пей! А отчего я пью? Отчего? Грудь у меня болит. Может, я помру скоро? Но я же не ворую!

— Хуже! Ты жизнь и у жены, и у Петьки своего крадешь!

— А ты не крадешь? Не крадешь, да? Умник нашелся! Твоя-то житуха кончилась, а зачем ты у жены жизнь крадешь?! Ребеночка произвел, а кто его приласкает, погладит, на руки возьмет? Тю-тю! Писатель! Ха-ха! Пару месяцев пошумят и забудут. А шумят оттого, что привыкли шуметь, надо шуметь. Жить без шума не можем! Потому как деньги на шуме зарабатывают, и больше ничего!

— Пошел вон отсюда! Быстро! — рядом стояла Рита и побелевшими губами гневно выкрикивала: — Пошел вон, алкоголик несчастный!..

Ночью был звездопад. Небо жгли на кривые ломти крутые дуги метеоритов, тонкий, поблекший осколок луны, как порезанный футбольный мяч, робко скользил к закату, будто боялся обжечься и хотел незаметным скрыться за горизонт от разгулявшейся стихии. Ночь аспидно темнела и закипала ядреными звездами. Мой полночный друг сверчок монотонно вел свою печальную песню без конца и начала, где-то нарождались и умирали целые миры, происходили трагедии, и ликовало счастье, и рядом во сне что-то беспокойно бормотала жена, и дочь, сладко причмокивая губами, пыталась расхохотаться. "Опять с новой работой загвоздка [Речь идет о повести "Ковыль — трава степная"]. Думал, что Кудряшов будет жестковатым парнем, а он получается другим. Никак не слушается меня. Плохо дело".

"Спасибо вам за те минуты, что пережила я, читая вашу повесть. Многое меня взволновало, но, пожалуй, больше всего поразила эта неистребимая любовь к жизни, что пронизывает каждую строчку повести. Эта жажда жизни присутствует на каждой странице. О чем бы ни рассказывалось: и в описании природы, и в описании весны, и в ожидании операций, и даже смерть Егорыча утверждает жизнь.

Не знаю, дойдет ли мое письмо до вас, но мне очень хочется, чтобы знали, что ваш труд очень нужен людям. Мне и моему мужу по 25 лет. У меня позади комсомольская стройка, вуз, сейчас преподавательская работа. У мужа стройка, Белоярская ГЭС, училище, армия. Есть сын, учится в первом классе.

Были и у меня трудности в жизни, иногда руки опускались и делать ничего не хотелось. Теперь стыдно за себя становится. Спасибо, дорогой наш человек!

Семья Слепенко, Алла, Павел и Владимир, г. Фрунзе".

"Мы, комсомольцы воины-подводники, прочитавшие вашу книгу, не могли не восхититься мужеством, настойчивостью в достижении цели, трудолюбием нашего современника — Сергея Петрова. Не могли без волнения, без сердечного сострадания и желания помочь следить за душевным миром Тани Петровой замечательной советской женщины, настоящая, чистая, искренняя любовь которой вырвала из лап смерти Сергея, дала ему силы для взлета, побудила взяться за перо.

Вы поведали нам трудные минуты своей жизни. Это мы знаем. Мы знаем и то, что так мог поступить только человек, воспитанный Ленинским комсомолом, воспитанный на примерах мужества, примерах бескорыстного служения своему народу людей старшего поколения. Вы ярко представили нам нашего современника, человека нового, социалистического мира. Вы разбили в пух и прах лживые домыслы буржуазной пропаганды, будто у нашей молодежи нет того революционного порыва, нет того самоотверженного мужества, нет ясной цели в жизни, которые были у наших отцов и дедов.

Мы считаем, что ваша повесть имеет неоценимое значение в воспитании молодежи, так как она действительно делает людей лучше, добрее, чище, еще внимательнее друг к другу, мужественнее, каждого заставляет глубоко задуматься о своем назначении в жизни. Ваша книга дала нам, подводникам, очень многое. Заставила еще лучше относиться к своему служебному долгу, еще мужественнее переносить все тяготы нашей службы, больше работать над укреплением воинской дисциплины, повышать боеготовность подводной лодки. Мы с вами согласны, что наша молодежь умеет не только модно одеваться, веселиться, но и, если этого потребует Родина, отдать жизнь во имя счастья советского народа, во имя торжества коммунистических идей.

С комсомольским приветом, комсомольцы-подводники".

"Простите, не знаю вашего отчества, поэтому обращаюсь по имени.

Владислав, Слава!

Не люблю красивых слов, но другими выразить то, что чувствую, не могу. Я преклоняюсь перед вами и вашей женой — перед вашим совместным человеческим подвигом. И очень хорошо, что вы обо всем этом написали. Ваша повесть будет помогать людям бороться за свое место в жизни, быть чище и лучше. Это очень важно и нужно. Я по профессии актриса, и, когда мне удается со сцены заставить людей думать о жизни и всколыхнуть какие-то хорошие струны человеческой души, я прихожу домой счастливая, и мне тогда кажется, что я недаром живу на этой земле. Я уверена, что вы своей повестью поселили много доброго в сердцах люден. Спасибо вам за это.

Аленева, г. Петрозаводск".

В тот год я не дождался окончания публикации повести в добринской районной газете "Заря коммунизма". Неудержимо потянуло к письменному столу, домой, к привычной, обжитой обстановке. Да и, честно сказать, в отцовском доме в ту пору работать было негде. И вновь целыми ночами, закрывшись в кухне, просиживал над рукописью. Правил, перечеркивал, выбрасывал, дописывал, вновь черкал и писал заново. Мучил вопрос: куда послать и посылать ли вообще?

Москва с ее огромной армией журналов и издательств отпадала. Обожженным местом было страшновато прикасаться к огню. Но когда рукопись была готова, выбор мой пал на Киев. Длинно потянулись часы, дни, недели. Вновь избегала меня и при встрече прятала глаза почтальонша.

"Вам ничего нет…" — робко говорила она и старалась тихо проскользнуть мимо, будто в том, что там, в далеком Киеве, люди не торопятся с ответом, есть и ее вина. Мне было жаль Зою, и, бывало, далеко, за два квартала, увидев ее, прятался в подъезд и с остановившимся сердцем ждал: а вдруг есть письмо из журнала, вдруг позовет. А когда наконец пришел ответ, Зоя, наученная тем первым случаем из Москвы, передала письмо соседу и попросила вручить нам.

"Уважаемый Владислав!

Было бы неплохо, если бы вы указали свое отчество.

Мы получили вашу повесть. Прочитали. Нам кажется, что при серьезной доработке она может быть опубликована в нашем журнале. Работа предстоит кропотливая, не скорая, но нужная. С этой целью мы командируем к вам сотрудника журнала.

Всего вам самого доброго.

Киев. Январь, 1966 г.".

Жизнь завертелась какой-то бешеной круговертью. "Редактор… Ко мне едет редактор! Какой он? Что собирается делать? А вдруг приедет настоящий, живой писатель! Не сон ли приснился мне?"

— Господи! У нас и в комнате-то ничего нет. Говорила же, давай купим диван! Ну как мы человека встретим?

— Войдет, здравствуйте. Здравствуйте. Посадим вот тут. Нет, вот здесь. Вы написали? Я. А зачем? Для кого?

Ответов мы не знали и вообще не представляли, что это такое — редактор, какова его роль, что он намерен делать и вообще зачем едет. Вот Соловьев взял рукопись и без всяких редакторов напечатал в газете. Кое-где, правда, сократил, кое-какие слова выбросил, но это, наверное, оттого, что газета меньше, чем журнал, по объему, да и другие материалы печатать надо. Неужели сокращать будет? Кое-что можно, конечно.

— Слушай, а может, диван у тети Гали займем на время?

— А кто его с этажа на этаж таскать будет?

— И то верно.

…Редактор из Киева приехал днем. В комнату вошел худой, бледный человек, с серыми невыразительными глазами, устало и сухо поздоровался.

— Портфель я оставлю у вас… с гостиницами, оказывается, трудно в Ворошиловграде. Потом у меня дела в вашем обществе "Знание". Завтра утром приступим к рукописи. Идет?

— Идет.

И, хлопнув дверью, он ушел. Мы молча переглянулись и сели.

— Говорила же, диван купить надо! — растерянно сказала Рита.

— Вот и не нужно бы человеку по гостиницам мыкаться, — согласился я.

К вечеру редактор не вернулся. Мы не спали до рассвета и все гадали: а вдруг заблудился в чужом городе? А вдруг несчастный случай? А если это?.. А вдруг то?.. Не пришел он и к обеду следующего дня. Мы не находили себе места. Идти в милицию? В "скорую помощь"?

— Он же говорил, что в общество "Знание" пойдет!

— Рита, беги к автомату, звони туда! Скорей, пожалуйста!

Жена вернулась с каким-то непонятным лицом и недоумевающим взглядом.

— Он в Кадиевке…

— Где?

— В Кадиевке…

— Выступать уехал по путевке общества.

— Зачем?

— Может, денег у человека нет, поесть не на что?

— Я борщ сготовлю.

— Какой борщ! Какой борщ! — взмолился я. — Человек из Киева, редактор, а ты — борщ!

— Ой? А чего ж ему?

— Сходи в гастроном, купи что надо. У соседей поспрашивай.

Редактор вернулся поздно вечером, уставший и слегка покачиваясь.

— Отдохнуть найдется где?

"Все-таки диван надо было купить. Ведь в кредит продают… — тоскливо заныло у меня под ложечкой. — А теперь где?" — Я усиленно соображал.

— Рита, сходи к тете Гале…

Жена вышла.

— Друга встретил у вас в городе, — сказал редактор.

Завтра с утра приступим. Ты, старик, нашел золотую жилу. Вот опыта у тебя нет. Но не горюй! — Он приблизился ко мне и хлопнул по плечу. — Мы такое выдадим в четвертом номере, пальчики оближут! Верь мне, старик! Я помогу. Выпить найдется?

— Найдется…

— Я из тебя настоящего писателя сделаю. А то шваль всякая по страницам шастает! Но, старик… — Он глубокомысленно умолк и поднял палец вверх. Надо поработать. Серьезно поработать! Литература — дело непростое. Я тебе помогу. Мы такое выдадим!. До аэродрома далеко? Я билет на завтра взял. Шестнадцать сорок…

Переночевав у тети Гали, мы в половине десятого утра спустились к себе и разбудили редактора. Он неохотно поднялся, долго кряхтел, хмыкал, тер виски, лоб, потом умылся и наскоро позавтракал.

— Вот что, старик. — Он достал из портфеля мою рукопись и положил на стол. — Кое-чего ты недомыслил в своей повести. А надо бы… Твой герой, э-э-э… Сергей Петров после больницы остался один на один с собой. Так нельзя, старина. В нашем Отечестве так не бывает. Это нетипично. По этому поводу любой критик таких гвоздей набьет, не рад будешь. Это уж поверь мне. Не первый год в литературе. Вот, к примеру, у Островского… Так там Павка всегда с массой, всегда впереди. Или у Бори Полевого…

— А вы знакомы с Полевым?

— Да, конечно. Его Мересьев не оторвался же от масс! Он в их гуще. Твой Петров — кустарь-одиночка. Это нужно исправить. В жизни такое вполне могло быть, а в литературе, старик, такое не делается.

— Понимаете… — возразил я, — мне хотелось показать борьбу человеческого духа. Я не умею это объяснить… В общем, когда он один на один, сам с собой… Конечно же, в нашем обществе не оставят человека в беде. Ему помогут и комсомольская организация, и профсоюзная, и партийная, и просто люди, так уж у нас заведено. Но знаете, все-таки мне хотелось показать то, что если человек не выиграет бой с самим собой, то никто уже не сможет помочь ему. Или если уж очень пристанут с помощью, то этот человек в конце концов превратится в попрошайку, иждивенца.

— Сто раз прав, старик! Но нельзя проводить такие опасные эксперименты. Кроме шишек — ничего не наживешь. Ты же сам говорил и, конечно, веришь в это, что попавшего в беду не оставят одного. У тебя в повести все очень легко можно исправить. Ну зачем Петрову уезжать из поселка? Зачем? Пусть он живет там, рядом со своими друзьями. Здесь же, в этом сюжетном повороте, богатейшие возможности. Ты даже не представляешь, как выиграет от этого повесть! Это придаст ей колоссальное общественное звучание. Комсомолец Петров зачислен почетным членом комсомольско-молодежной бригады, им же созданной. Он подсказывает своим друзьям, помогает выполнять план…

— Не могу я так. Это не мой сюжет. Мне хотелось показать именно то, что называют самым трудным боем — бой с самим собой.

— Ну, старик, да я отлично понимаю тебя! Но то, что я высказал, — это не только мое личное мнение, это мнение всей редакции. Ты же знаешь, у нас собрались серьезные люди, известные всей стране писатели. Я высказал и их точку зрения. Исправить твою ошибку очень легко. Я уже сказал тебе как. Думаю, что справишься. Теперь другое твое серьезное упущение. В скольких больницах ты лежал?

— В трех.

— Сколько врачей лечили тебя?

— Четверо.

— Сколько операций они тебе сделали?

— Ну, девять.

— Так зачем же ты обедняешь повесть?! Опиши, ну скажем, не все, а три-четыре операции. Дай характеристику двух-трех врачей. Это расширит повесть, сделает намного интересней. Ты читал Амосова "Мысли и сердце"?

— Читал.

— Читал… Вот как надо писать операции! За жизнь же человека борьба идет! Это не может быть неинтересно!

— Но Амосов профессор медицины, он все знает. А мне-то и не поверят, если я, начитавшись книжек, опишу хирургическое вмешательство.

— В том-то и состоит талант писателя, увидеть, изучить и дать так, чтобы поверили. Чтобы просто не могли не поверить!

— Дело-то даже не в операциях, в их числе и сложности…

— Ну, старик, ты неправильно понимаешь задачи литературы. Думать надо, старик, думать. И еще… Очень прямолинеен у тебя сюжет. Все в лоб, напрямик, читателю и задуматься не над чем. Ты все разжевываешь. Сейчас так не пишут. Закрути фабулу покруче, переставь главы, переплети судьбы, ретроспекции побольше. Она очень выигрышна. Умело построить композицию это, старик, пол-успеха! В изложении должен быть динамизм! Чтобы каждая строчка стреляла. Да, и вот что… Ну зачем ты описал выпивку? Сергей хороший, положительный герой, и вдруг водка. Ложка дегтя в бочке меда. Не надо, старик, не надо. Этого не примет наш читатель. Роз на этом не отхватишь!

— Чего?

— Роз. А шипов в нашей жизни и так достаточно. Работай, старик! И не задерживай. Учтешь эти замечания, и четвертый номер журнала выстрелит твоей повестью. Вот твоя рукопись, просмотри и присылай.

В два часа дня он распрощался и уехал. Так я начал постигать писательский опыт. Все смешалось в моей голове. Я перестал понимать, что хорошо и что плохо. Каждому начинающему очень хочется увидеть напечатанными свои произведения. Я сгорал от этого желания. Нет, не потому, что лучше других или хуже. Для меня эта публикация была больше чем удовлетворение самолюбия. Решался вопрос: быть или не быть? Найду я свое место в жизни или нет? Я уговаривал свою совесть пойти на сделку, написать так, как требует журнал, начинал переписывать, но в груди поднимался глухой протест, и я не мог ничего поделать с собой. "Дурак, пропадешь ведь так!" — ругал и уговаривал сам себя. Но дело не двигалось вперед. А по ночам мучили дурацкие, кошмарные сны. И будто бы мой Сергей приходил ко мне, ругал меня последними словами, обзывал предателем и трусом, и Таня все плакала и упрекала в неблагодарности, и сам я горел на медленном жарком костре.

Вот эти главы, которые написал тогда, сбитый с панталыку своим редактором, и которые выбросил потом с радостью и облегчением, как ложь, как попытку пойти на компромисс с совестью. Прости меня, читатель, за это отступление, но, может быть, оно наглядно покажет тщетность моих попыток обмануть свою совесть, написать заведомую ложь, может быть, это поможет кому-то избежать подобных ошибок.

Повесть "Всем смертям назло…" у меня тогда начиналась так:

"Письмо Иван Кондратьевич Горюнов, ответственный работник здравотдела, получил вечером. Взглянул на конверт и обомлел. Противно задрожали коленки, к горлу подступила тошнота. Читать письмо не хотелось. И так понятно… Что может написать ему человек, у которого он отнял сына? Присвоил… воспитал… дал образование, мыкался всю жизнь по городам, оберегая Валерия от нежелательных встреч. И вот…

Тайна, которую так тщательно хранили почти тридцать лет, может раскрыться.

"Сын, ты носишь чужую фамилию! Этот человек не отец тебе! Он вор! Он преступник! Он…"

Иван Кондратьевич безвольно опустился в кресло и закрыл глаза. В голове шумело, в висках неровными толчками билась кровь. Сколько раз он намеревался сказать приемному сыну правду и не решался. Боялся, что Валерий оттолкнет его от себя, перестанет называть отцом, разыщет того, настоящего, родного, и уйдет. Сейчас Валерий уже сам отец, подающий надежды хирург, но что он подумает… Ведь столько лет обманывали его. И что скажут сослуживцы, когда разразится скандал?

В комнату неслышно вошла жена. — Что случилось, Ваня? Ты бледен.

Горюнов вздрогнул и молча подал письмо. И пока она читала, Иваном Кондратьевичем овладело какое-то непонятное безразличие. Не хотелось ни думать, ни тем более предпринимать что-либо. Тянуло в сон, словно он не по своей воле принял изрядную долю снотворного, старался противостоять его действию и не мог.

Если бы очнуться завтра и узнать, что все решено, со всем покончено, пусть даже падет позор на его седую голову, но только не слышать всего этого, не принимать самому никаких решений.

Полжизни он прожил в страхе. И в горе, и в радости Иван Кондратьевич ежечасно ждал, что явится тот геолог с густыми, колючими бровями, прежний муж Валентины, и отберет сына. Правда, в последние годы щемящее чувство опасности слегка притупилось, но прежние переживания сделали свое дело. Нервы Горюнова стали пошаливать. Да и Валерий, окончив медицинский институт, принес в дом немало тревог и волнений. Вырос он заносчивым и самолюбивым человеком и в первый же год трижды менял место работы. Нигде не мог ужиться с людьми. Постоянно приходилось вмешиваться Ивану Кондратьевичу, фигуре в медицинских кругах видной и авторитетной.

А скольких трудов стоило ему уговорить сына поехать работать на периферию! Оставаться молодому врачу в Донецке было нельзя. Хотя бы из-за того, что его отец, член комиссии по распределению специалистов, отнюдь не хотел давать темы и повода для ходких в печати фельетонов. И новоиспеченный хирург Валерий Иванович Горюнов, затаив обиду на отца, уехал из областного центра.

— Будь уверен, папочка, на задворках я не задержусь! — бросил он на прощание.

Папочка не возразил, но предупредил, что его содействия в этом не будет.

Да, уже не тот сегодня Иван Кондратьевич Горюнов. Совсем не тот. Вот и сердчишко пошаливает, и воздуха в легких до третьего этажа не хватает, и нервы… В прежние-то годы он бы не сидел на месте, случись такое. Чемодан в руки и фьють в края иные. Видно, совсем измотала его жизнь.

Горюнов посмотрел на жену и понял: подтверждаются его самые худшие предположения. Валентина стояла, прислонившись к столу, по ее щекам катились слезы, плечи опустились.

— Ваня! Ларин в Донецке. Он зовет к себе Валерия.

— Я это чувствовал, я это знал… — жалобно простонал Иван Кондратьевич.

— Иван Егорович болен, и, очевидно, серьезно. Иначе он не решился бы на этот шаг. Боюсь, что надо торопиться…

— Боже мой! Неужели я переживу все это! — закрыв лицо большими волосатыми руками, выкрикивал Горюнов.

— Решай, Ваня, это его последняя просьба.

— Не хочу я ничего решать! Оставь меня в покое!.."

Далее шла та глава, которая сейчас стоит в повести первой. Тогда мне казалось, что я сразу убиваю двух зайцев. Закручиваю сюжет и даю характеристику еще одному врачу. Вообще-то в жизни такое могло быть, но я же писал не детектив. Нижеследующая глава стояла примерно там, где Сергей начинает ходить.

"Объяснение Валентины Аркадьевны со своим сыном, хирургом Валерием Ивановичем Горюновым, было тяжелым и долгим. Когда Иван Кондратьевич наотрез отказался сообщить Валерию правду, она, ни слова не говоря, выбежала из квартиры и, взяв такси, укатила к сыну. Какая-то очень крепкая струна лопнула в ее душе, воскресив то, что считалось давно забытым и глубоко похороненным. Может быть, это было признанием той ошибки, которую она совершила много лет назад: порвав с Лариным и забрав двухлетнего Валерку, она ушла с Горюновым. Может, в ее груди с новой силой вспыхнула обида на неудавшуюся жизнь, на крушение надежд о тихой, спокойной жизни, рисовавшейся ей в те далекие годы? Кто знает. По крайней мере, Горюнов ей не дал того, из-за чего она ушла от Ларина. Спокойной жизни не получилось. Незаметно прошла любовь, а ее место заняло отвращение к Ивану Кондратьевичу, к его постоянной трусости перед возможным разоблачением тайны сына.

И Валерий вырос не таким, как хотелось ей. Не сбылась затаенная мечта Валентины Аркадьевны. Ни характером, ни лицом не похож он был на Ларина.

"Как объясню ему и обман, и решение рассказать правду? Виноват Горюнов? А где была я? Его мать?.. За ошибки надо расплачиваться, даже перед собственными детьми".

Валерий был дома. Не позвонив, Валентина Аркадьевна толкнула дверь и очутилась в комнате.

— Мама, ты? — удивленно вскинул брови сын. — Что случилось?

— Валерик… — Мать выдохнула воздух и опустилась на стул.

— Что-нибудь с папой?

— Нет! Да!

— Как тебя понимать?!

— Валерик, сынок… — Мать заплакала. — Прости меня. Иван Кондратьевич не отец тебе. Мы трусы. Он усыновил тебя, не спросив разрешения у твоего настоящего отца.

— О чем ты говоришь, мама! Ты здорова?

— Молчи! Твой отец — Иван Егорович Ларин. Он в Донецке, в больнице… Он болен…

— Мама! Ты с ума сошла! Зачем тебе понадобились эти сказки?

— Он зовет тебя к себе. Тут у него никого больше нет, Ему трудно сейчас…

— Он что?.. Когда-то бросил нас? Он подлец?

— Не надо так о нем, Валерик. Он твой отец, порядочный человек, больше всего в жизни я хотела, чтоб ты хоть капельку был похож на него.

— Как он нашел нас?

— Ларин и Горюнов были товарищами. И в больнице, наверное, нетрудно было услышать фамилию твоего… фамилию Горюнова.

— Что же мне делать?

— Решай, сын. Ты не маленький. Прости меня, если сможешь…"

После того как в повести описана смерть Ивана Егорыча и встреча с его телом Сергея Петрова, шла вот эта глава;

"Даже явная неразбериха с отцами не могла затмить радостного настроения Горюнова, когда он въезжал в Донецк. Он чувствовал себя человеком, который после продолжительной разлуки вернулся в родные и любимые края. Свою жизнь, по какому-то глупому недоразумению проведенную вне этого города, Валерий считал обидной ссылкой, тоскливым прозябанием. В душе он немного жалел себя, считал бедным изгнанником и яро завидовал каждому жителю шахтерской столицы.

Дата добавления: 2015-06-30; просмотров: 223; Нарушение авторских прав

Мы поможем в написании ваших работ!