ПАСТЫРЬ У ПОСТЕЛИ БОЛЬНОГО

- Владыко, ты работал врачом и после по­стрига. Насколько при необходимости каж­дый пастырь должен быть не только духов­ником, но и сиделкой, и врачом у постели больного, умирающего?[1]

- Что бы ни думал священник о своей роли, ему эта роль как бы предписана и на­вязана жизнью, потому что если он пастырь, то есть реально заботится о тех людях, ко­торых Бог ему поручил, то его непременно будут призывать, когда возник какой-то кри­зис, будь то болезнь, будь то наступающая смерть кого-нибудь в семье. И болезнь - один из самых серьезных кризисов, потому что она ставит человека перед лицом целого ряда по­ложений, о которых здоровый большей час­тью не думает. Во-первых, болезнь ему ясно говорит о том, что он смертный. Я говорю не о преходящей простуде, но когда человек заболевает сколько-нибудь серьезно, то -справедливо или нет - вкрадывается мысль: значит, я над собой не имею власти, я не могу помешать болезни мною овладеть; зна­чит, я не смогу, если она мною овладеет до конца, избежать смерти... Это первый вопрос, который, может быть, не так ярко формули­руется, но что-то такое проникает в созна­ние человека.

- То есть он не только нуждается тогда в пастыре, но и особенно открыт?

- Он особо открыт, если пастырь сумеет ему помочь эти переживания высказать. Если пастырь к нему подойдет и будет говорить: Вот, вы сейчас заболели, вы должны понять, что за болезнью, может быть, смерть идет... - то, конечно, человек замыкается. У меня был опыт в этом отношении.

Во время войны в нашей части был като­лический священник, который считал, что вся­кий раненый солдат или офицер может уме­реть в любую минуту, и единственная его, как пастыря, задача, - раненого отысповедовать и причастить: раз он причащен, пусть умира­ет себе спокойно... Он приходил к каждому раненому, становился у ног постели и долго на него смотрел. Через некоторое время этот несчастный начинал ерзать, тревожиться: «А в чем дело, почему вы на меня там смотри­те?» - «Ты же ранен; ты смотрел свою темпе­ратуру?» - «Да». - «Плохая она». - «Доктора говорят, что это естественно...» - «Доктора всегда так говорят, чтобы успокоить больно­го. Ты же знаешь, что можно и от неболь­шой раны умереть, если она загноится...» И так он продолжал разговор, пока не загонял несчастного раненого в угол; исповедовал, причащал - и уходил, говоря мне (тогда - врачу): теперь ваше дело, я все свое сделал... Конечно, если священник будет так подходить к несчастному больному, то он его только на­пугает, тот закроется. И слишком часто, ко­гда священник навещает больного, это рас­сматривают как предостережение: быть может, смерть у порога.

Но если священник имеет опыт болезни, либо потому что сам болел, либо потому что сумел видеть тех людей, которые болеют во­круг него (видеть - не так просто, это не за­висит от того, что у тебя глаза есть; надо уметь посмотреть), то и тогда есть целая - ну, не наука, а искусство. Наши отношения с людьми должны быть таковы, чтобы наш приход в дом воспринимался просто и с радостью. Это означает, что пастырское попе­чение о больных должно начинаться, когда люди здоровы, начинаться с установления простых, дружеских отношений.

Для того, чтобы так, душевно подойти к че­ловеку, нужно громадное внутреннее целомуд­рие, нужно быть в состоянии посмотреть на человека как на икону, на живую икону, к которой ты подходишь с глубоким уважением, с благоговением, и по отношению к которой ты будешь действовать, как действовал бы в храме по отношению к писаной иконе. То есть - молитвенно, благоговейно, чутко, смиренно, трепетно и прислушиваясь изо всех сил к тому, что в человеке есть, что он может сам сказать; но и к тому, что Дух Святой в нем совершает. Внутреннее молчание священника, его способ­ность встречать человека на какой-то глубине очень важна, потому что болезнь - это момент изумительной встречи с человеком.

- Интересно, что ты говоришь о молчании. Значит, вопрос не только в слове, не только во внешнем подходе, но во внутреннем от­ношении к человеку, которое может поддер­жать и озарить больного. Отношение - самое главное?

- Самое главное - отношение и твое при­сутствие, так, чтобы больной не чувствовал, что ты только ждешь момента, когда сможешь уйти по другим делам.

Мне вспоминается один случай. Я одно время работал в психиатрической клинике; один больной провел там шесть месяцев и ни разу, ни слова не ответил, ни врачу, ни сестрам, ни приходившим родным. Я, при­помнив беседу с одним психиатром, попро­сил начальника отделения дать мне возмож­ность с ним сидеть. Я с ним сиживал три, четыре, пять, шесть часов подряд без едино­го слова, - я просто сидел, и он сидел. По­сле десяти дней или двух недель он вдруг ко мне обратился и сказал: «Зачем вы все эти дни и часы со мной сидите, в чем дело?..» И с этого началось его выздоровление, благо­даря тому, что он смог с кем-то заговорить. Это психопатологический случай. Не все мы - патологические случаи в таком же смысле, но все мы замкнуты в себе. У каждого из нас есть сердцевина, которую мы боимся открыть другому человеку. А вместе с тем, если мы не откроемся (я не говорю о тех глубинах, куда только Бог имеет право заглянуть), если человек не приоткроет тех глубин, где про­исходит внутренняя борьба между светом и тьмой, между жизнью и смертью, между доб­ром и злом, то твое священническое присутствие с точки зрения его болезни никакой пользы не принесет.

У меня есть близкий пример тому, правда, еще из моей врачебной работы. Помнится, на войне, во время первых боев, привели одиннадцать раненых солдат. Это был мой первый контакт с людьми прямо с поля бит­вы. На их лицах еще был ужас, страх. Я по­думал: я должен как можно скорее сделать для них - для каждого - что могу, чтобы следующий не ждал слишком долго... Я ра­ботал как можно быстрее и отправлял их в больничную палату. Потом пошел туда и об­наружил, что я ни одного из них не могу узнать: ведь я смотрел на их раны - на грудь, на ноги, на живот, на плечи, а на лица не смотрел, никто из них не был ранен в лицо. И они все оставались в состоянии шока, по­тому что они его не изжили. Когда была при­ведена следующая группа раненых, я, научен­ный первым опытом, решил, работая рука­ми, с ними разговаривать (можно сделать руками очень многое, пока говоришь и смот­ришь на человека). Я каждому смотрел в лицо и задавал вопросы; потом, глядя, ко­нечно, на свои руки и на его раны, делал то, что надо. Я спрашивал: Как тебя зовут? где тебя ранило? очень ли было страшно?.. — вопросы незатейливые, но такие, чтобы ране­ный успел за то время, пока я им занима­юсь, вылить свой страх, вылить свой ужас. И когда я потом посетил палату, во-первых, я всех раненых узнавал в лицо, и во-вторых, обнаружил, что шок у них прошел, потому что за наш короткий разговор они успели вы­лить свои чувства.

- Все, что ты говоришь, указывает на дру­гой темп жизни. У постели больного нельзя так действовать, как в обычной жизни, — не на все вопросы надо отвечать, надо гово­рить не с такой быстротой, не на все ожидать ответа... Надо очень осторожно и мудро и смиренно подходить к такому человеку...

- Я совершенно уверен в этом. Инициати­ва в каком-то отношении должна идти от больного, а не от тебя. Ты должен быть на­столько углубленно-молчалив и открыт, что­бы больной мог в любую минуту с тобой за­говорить. Важнее всего, больше всего помо­гает (и научиться этому трудно) способность сесть и пребыть тут, в полном покое. Это подразумевает две вещи. С одной стороны, это надо делать так, чтобы тот, о ком вы заботитесь, сознавал, что вы пришли на не­ограниченное время, вы не спешите, вы совершенно присутствуете. Ведь вы прекрасно знаете, как выглядит посещение, если чело­век присаживается, и по его лицу явно, что у него десять минут времени, и он ждет, что­бы они прошли, и он мог бы сказать: «Ну, мне пора!» Так часто мы озираемся вокруг, смотрим по сторонам, и тот человек, кото­рого мы будто бы пришли навестить, чув­ствует, что на самом деле мы вовсе не с ним. Физически - да, мы тут, но мысли наши разбегаются, мы думаем о предыдущем или о следующем пациенте, или о чем-то, что мы должны были или собирались сделать. Если вы кого-то посещаете, пусть ему будет совер­шенно ясно, что все время, каким вы распо­лагаете - пусть пять минут - принадлежит ему совершенно безраздельно, что в эти пять или сколько-то минут ваши мысли не будут заняты ничем другим, что нет на свете чело­века более значительного для вас, чем тот, с кем вы находитесь.

И кроме того, умейте молчать. Пусть бол­товня отступит, даст место глубокому, со­бранному, полному подлинной человеческой заботливости молчанию. Молчанию научить­ся нелегко. Сядьте, возьмите больного за руку и скажите спокойно: Я рад побыть с тобой... И замолчите, будьте с ним, не воздвигайте между вами целый мир незначитель­ных слов или поверхностных эмоций. Пусть ваше посещение будет ему в радость, пусть он знает, что и для вас быть с ним - ра­дость. И вы обнаружите то, что я не раз обнаруживал за последние 30-40 лет: в ка­кой-то момент люди становятся способными говорить, - говорить серьезно, говорить глу­бинно, произносить то немногое, что сказать стоит. И вы обнаружите нечто еще более поразительное: что вы и сами способны го­ворить именно так.

- Тут нужно большое терпение и большое смирение!..

- Видишь ли, у меня нет ни терпения, ни смирения, но у меня есть усидчивость. Я ду­маю, что если у священника хватит просто че­стности сказать: я ничего не могу сделать, кро­ме того, чтобы прийти, сесть и ждать, что будет - и то будет на пользу. Нет ничего более разрушительного для душевного состояния че­ловека, как священник, который придет, сядет и смотрит на часы. Может быть, вы спешите, может быть, вам надо попасть еще куда-то, но тот, с кем вы сидите, должен чувствовать, что все то время, которое вы проведете с ним, вы думаете только и исключительно о нем. Следует научиться видеть человека и слышать его. И в течение всего разговора воспринимать не только слова, но и выражение глаз, лица и голоса. Мы, может быть, услышим очень му­жественные слова, произнесенные со страхом в голосе. И мы должны быть в состоянии от­ветить на страх или на невысказанный вопрос, скрытый за словами, а не только на произне­сенные слова. Смотря по тому, каковы отно­шения с данным человеком, можно действо­вать по-разному. Если вы близко знакомы, можно сказать: «Нет, будь правдив, не при­творяйся. Давай говорить прямо: ты боишь­ся - в чем дело?» Если вы знакомы не так близко или если отношения не так глубоки, следует найти способ дать человеку понять, что мы понимаем его состояние, не раня его. У нас должно быть мужество и такт, которые позволят больному заговорить о своих стра­хах, потому что одна из самых тяжелых ве­щей для него - это лежать, замкнувшись в свое одиночество, которое создается тем, что он не решается высказаться. Многие, думая, что смертельно больны, боятся задать вопрос, по­тому что страшатся ответа. И первое посеще­ние больного может стать началом правдивых отношений.

Еще один момент отношений с больным (это затрагивает не столько священника, сколько все окружение человека, очень широко) - это обычай навещать больных. Для бо­льного такие посещения могут быть большим благодеянием, но могут оказаться сущим бед­ствием. Я знаю, Евангелие учит нас, что по­сещать больных - добродетельно. Но я знаю также, что применять евангельские советы и заповеди следует с большой рассудительнос­тью, руководствуясь любовью; и очень часто любовь, которую мы вкладываем в свое посе­щение больного, можно было бы выразить куда как лучше, предоставив ему возможность побыть в покое. Мне случалось болеть, и чтобы не стать жертвой милосердия друзей, я вешал на дверь записку, которая многих за­дела; она гласила: Вот случай из жизни свя­того Арсения Великого. Одна знатная женщи­на добралась из Константинополя в пустыню, чтобы посетить его, и сказала: Отче, дай мне заповедь, которую я бы выполняла всю жизнь! Арсений ответил: Вот тебе заповедь; и помни, что ты обещалась никогда не нарушить ее: когда услышишь, что Арсений в одном месте, сразу удались в другое...

Кроме того, что порой именно любовь долж­на нас удержать от посещения тех, кто прекрас­но и счастливо мог бы обойтись без наших уто­мительных, расслабляющих визитов, очень часто посетитель мог бы содействовать поправке больного, помогая ему быть собранным, серь­езным, полностью владеть той силой жизни, ко­торая в нем есть, помогая не быть рассеянным, опустошенным, не разбрасываться.

Вы сами знаете, как опустошительны неко­торые разговоры, как нас истощают некото­рые посетители. Вот чему, я думаю, должны научиться и молодые, и немолодые священни­ки, вот чему следует учить врачей, сестер, род­ственников: одна из вещей, которая может погубить встречу или посещение больного, -это пустая болтовня, пустословие, потому что болтовней, словно ширмой, часто пользуется человек, чтобы защититься от необходимости быть серьезным, высказать свою тревогу, быть правдивым и истинным. Постоянное суесло­вие открывает этому большие возможности, и пациент становится все менее реальным, он все меньше в состоянии справиться с жизнью, с болезнью, с собственным выздоровлением.

- Как научиться этому трудному делу мо­лодому священнику, еще не обогащенному ни жизненным, ни пастырским опытом?

- Надо стать, как музыкальная струна, ко­торая сама не издаст звука, но как только к ней прикоснется палец человека, она начи­нает звучать, - петь или плакать. Этому должен научиться всякий человек, на этом осно­ваны все человеческие отношения. Если врач так относится к больному, если священник так относится к пасомому - больному или не больному - то создаются совершенно но­вые отношения.

- Мы столько говорим о встрече священно­служителя с больным и еще ни слова не ска­зали о таинствах. Это, наверное, удивит того священнослужителя, который как-то готовился к тому, чтобы быть требоисполнителем?

- Я думаю, что одна из задач священника - сделать больного восприимчивым к таинству. Таинство не является магическим способом исцелить или очистить человека. Конечно, в таинстве есть объективная сила, объективная реальность, но человек может ее получить и схоронить. Отец Георгий Флоровский мне как-то сказал, что когда мы крестим ребен­ка, мы словно вкладываем зернышко в глу­бины той почвы, которую он представляет. Но если оно не будет взращено, оно может так лежать до конца жизни. И больной не обязательно открыт. Я больше скажу: часто больной замыкается, потому что боится (зна­ешь, существует множество нелепых предрас­судков), что если ты ему предложишь причаститься, это значит, что ты в нем видишь умирающего.

Кажется, митрополит Платон (Левшин) на­писал, что не лишение таинств, а презрение к таинствам отнимает у человека благодать. С другой стороны, помнится, святой Иустин Философ говорит, что достаточно было бы причаститься один раз в жизни, потому что, как говорит апостол Павел, дары Божий неотъемлемы. Но нам приходится возвращать­ся к таинствам, потому что мы теряем в сво­их глубинах то, что там лежит, словно клад. И если нет возможности получить таинство, приобщиться к тем или другим таинствам, то мы можем, как Феофан Затворник говорит, в себя углубиться и приобщиться тому, что нам уже дано, что в нас уже лежит, как драгоцен­ный плод.

Поэтому не надо «пугать» человека: «Вот, я тебя причащу, потому что - кто знает - может быть, ты сегодня ночью умрешь...» (ведь это так воспринимается больным чело­веком), а надо его успокоить и постепенно довести до его сознания, как было бы заме­чательно для него, чтобы все его духовные силы собрались воедино вокруг таинства при­чащения, - причем не безусловно, а как ре­зультат очищения совести.

Мне сейчас вспомнилась одна женщина, ко­торую я напутствовал сорок лет тому назад. Она умирала и просила ее причастить. Я ска­зал, что она должна исповедоваться. Она ис­поведалась, и в конце я ее спросил: «А ска­жите, не остается ли у вас на кого-нибудь злоба? есть ли кто-нибудь, кого вы не можете простить?» Она ответила: «Да. Я всем про­щаю, всех люблю, но своему зятю я не про­щу ни в этом мире, ни в будущем!» Я сказал: «В таком случае я вам ни разрешительной мо­литвы не дам, ни причащения». - «Как же я умру не причащенной? я погибну!..» - Я от­ветил: «Да! Но вы уже погибли - от своих слов...» - «Я не могу так сразу простить...» - «Ну, тогда уходите из этой жизни не прощенной. Я сейчас уйду, вернусь через два часа. У вас впереди эти два часа для того, чтобы примириться - или не примириться. И проси­те Бога, чтобы за эти два часа вы не умер­ли». Я вернулся через два часа, и она мне сказала: «Знаете, когда вы ушли, я поняла, что со мной делается. Я вызвала зятя, он пришел, мы примирились». Я ей дал разрешительную молитву и причащение.

Но нельзя рассчитывать, что причащение тебя исцелит автоматически. Мы знаем из соб­ственной жизни: мы все, не «люди» вообще, а мы все причащаемся - и разве можно сказать, что мы делаемся святыми? Мы ведь недоста­точно изменяемся...

И таинство елеосвящения не направлено спе­циально на исцеление тела. Если посмотреть на подготовку, видно, что человек должен сна­чала принести исповедь за всю жизнь. А испо­ведь всей жизни не означает, что вы принесете список всего, что случилось за прошедшие шестьдесят лет; это означает, что вы продела­ете целый путь, расчистите все, что было не­должного. Из молитв на елеосвящении ясно, что мы ожидаем исцеления души, которое, даст Бог, перельется и принесет исцеление и телу. Я думаю, что неверно прибегать к таинству елеосвящения с единственной целью - получить телесное здравие; это не некое «клерикальное лечение», это - подлинное проявление пастыр­ского попечения. В процессе подготовки чело­века, помогая ему обрести вновь цельность, целостность души и духа, мы, может быть, обнаружим, что он сможет сказать: я чувствую себя настолько преображенным, что мне уже не важно, жив я или умру, получу ли физиче­ское исцеление или нет...

- Священник приходит к незнакомому и со­вершенно не подготовленному человеку. Его надо готовить к смерти. Как тогда поступать? Скажем, человек был крещен, но толь­ко формально, или, может быть, недавно крещен. То есть в смысле церковном мы «имеем право» доступа, но какой-то внут­ренней подготовки у него нет. Здесь как действовать?

- Я думаю, что не надо священнику наки­дываться на больного хищным зверем и ду­мать: «Вот, я теперь за него возьмусь и то или другое сделаю», а надо, чтобы сначала установились нормальные человеческие отно­шения между священником и больным. И это возможно, если священник готов посидеть, расспросить больного о его жизни, поделить­ся своей жизнью, и в рассказе о своей жизни, о своем опыте, о том, что он встречал, ска­зать нечто наводящее или помогающее. Я не­сколько раз, общаясь с умирающими, расска­зывал им, как моя мать умирала, потому что это настолько мне близко, что человек, слу­шая меня, не мог думать, будто я сказки ему рассказываю для его пользы. И, делясь с че­ловеком тем, что я сам пережил, я ему давал возможность и пережить нечто, чего он не пе­реживал раньше, и понять что-то, и почувство­вать, что он может об этих вещах говорить. Очень часто человек тяжело больной или зна­ющий, что над ним смерть висит, боялся об этом говорить, словно опасаясь, что навлечет на себя смерть, если начнет о ней говорить вслух.

Помню, я навещал очень испуганного че­ловека, который противился всякой попытке установить простое, прямое общение. Тогда я прибегнул к такому приему, - я сказал: «Как замечательно, что вам не грозит смерть или серьезное заболевание...» И по ходу разгово­ра стал рассказывать о том, как умирала моя мать. У женщины, с которой я сидел, был рак, как и у моей матери. Мы долго говорили обо всем, что составляло наши с матерью пере­живания, и в конце концов и эта женщина спросила: «Как вы думаете, я сумела бы встре­тить смерть так же, как ваша мать?» И тут мы смогли заговорить о ней самой, а не о моей матери.

Очень важный момент: надо ли предупреж­дать больного о грядущей смерти? Во-первых, надо, чтобы сказал очень близкий человек, а не просто сестра милосердия, доктор или кто попало - по должности. И во-вторых, надо, чтобы тот, кто это скажет, не уходил сразу. Легче всего сказать и бежать. Я как-то был на съезде докторов, сестер милосердия и сту­дентов-медиков, где обсуждался этот вопрос, и одна старшая сестра описывала, что она делает в таких случаях. Она говорила: я при­хожу и сообщаю больному, что иного исхо­да, кроме смерти, нет. Человек на меня смот­рит с ужасом, и я сразу говорю ему (по ее словам, «чтобы как-то разрядить обстанов­ку»): «Вот, я сейчас вам приготовлю хоро­шую чашку чая, и мы с вами посидим, пого­ворим», - и ухожу... И человек, которому нанесли этот страшный удар, - потому что редко кто ждет смерти, как ее ждал апостол Павел, ждут святые - остается лицом к лицу со смертным приговором, а сестра милосер­дия будет подольше возиться с чаем, чтобы вернуться только тогда, когда будет немнож­ко легче. Вот этого никогда никто не смей делать! В таких случаях надо, как я сказал, сесть и побыть с человеком, и только тогда уйти, когда что-то развязалось внутренне. Когда скорбь стала общая, когда любовь победила, когда надежда на какой-то срок времени в руках, - тогда можно уйти. Но к этому надо возвращаться.

Так что один человек другому может по­мочь. Конечно, так не всегда бывает. Во-пер­вых, надо уметь сказать, во-вторых, надо уметь побыть, в-третьих, надо, чтобы человек, кому ты это скажешь, был готов к тому, что ты говоришь. Не всякому можно бросить в лицо смертный приговор. Иногда, зная это, приходится, не прибегая ко лжи, постепенно готовить человека к тому, что физическая смерть придет, но - «разве наши отношения могут умереть?» Ветхий Завет говорит: Лю­бовь, как смерть, крепка; а в Новом Завете мы можем сказать: любовь крепче всякой смерти... - и только тогда сообщить больно­му, что смерть действительно идет, когда он подготовлен.

Часто бывает, что больной давно уже до­гадался умом или в своем теле знает с совер­шенной уверенностью о грядущей смерти, а родные лгут: «Ах, как ты сегодня хорошо вы­глядишь!» или: «У тебя голос сейчас совер­шенно иной!» и т. п. А выйдут за дверь - и плачут. А больной отлично все это чувствует, потому что мы совершенно иным голосом говорим правду или лжем сознательно. В та­кой лжи есть преувеличение, есть какая-то особенная напряженность радости, и человек понимает, что все это сплошная ложь.

Поэтому когда человек тебе говорит: «Я чувствую, что умираю», можно ему ответить: «Знаешь, мы все под Богом ходим. Сейчас - нет, ты не умираешь, но, возможно, впереди смерть...» Или еще что-нибудь иное сказать, в зависимости от того, с кем ты говоришь.

Но мне кажется, страшно важно не замкнуть человека в абсолютное отчаяние одиночества. Если окружающие все время будут говорить больному, что перед ним только жизнь, де­сятки лет впереди, в то время как сам он чув­ствует, что жизнь течет из него, как из раны течет кровь - он не может докричаться до другого человека, который отказывается слы­шать, и остается замурованность. Больной как бы замурован один в тюремной клети, ему некуда уйти, ему остается только смотреть на грядущую смерть и на все, что в его прошлом является мучительным злом или чем-то недо­деланным. И вот эти два момента очень важ­ны, мне кажется.

А у священника своя роль. Не обязатель­но, я бы даже сказал, лучше, чтобы не он сообщал больному о смерти (разве что боль­ной - его личный друг, но тогда это в дру­гом плане происходит). Иначе больной в свя­щеннике всегда будет видеть профессионала, то есть человека, который пришел ради того, чтобы выполнить какую-то задачу. А нуж­но, чтобы сказал о смерти самый близкий человек, не обязательно тот или другой, а именно самый близкий. Это может быть друг, это может быть жена, это может быть брат, сын, дочь, кто угодно, - тот, кто самый близкий, и кто останется, кто будет при больном все время.

Я помню ужасный случай. Близкий мне че­ловек умирал; мне не сказали ни о его болез­ни, ни о том, что грядет смерть. Меня вызва­ли, когда он был уже без сознания: «Отец Антоний, ты можешь причастить Мишу?» - «Нет, не могу больше причастить: он глотать уже не может. Почему вы меня не позвали раньше?!» - «Мы побоялись. Понимаешь, на тебе черная ряса»... А мы были друзьями двад­цать лет, он меня видел в черной рясе сколь­ко угодно, и он меня не боялся... И человек ушел, потому что его «пожалели». А он дав­но знал, конечно, что умирает, потому что это состояние приходит не в одно мгновение.

— Мы уже много говорили о том, как дей­ствует священник при постепенном, медлен­ном умирании человека. Но ему придется иметь дело и с экстремальными ситуация­ми - война, авария, - когда неожиданно уми­рает человек, может быть, незнакомый, но нуждающийся в поддержке, как никогда прежде...

- Большей частью самая страшная для уми­рающего мысль - та, что он отходит, умира­ет одиноко. То есть: он был частью общества, семьи, жизни, а теперь вдруг настала смерть, и ему никто не может помочь. И мне кажет­ся, что очень важно священнику (а если свя­щенника нет, то любому человеку, даже неве­рующему) подойти и дать умирающему почув­ствовать, что он не один. Когда человек в таком состоянии, то священник или близкий друг должен считать, что этот человек - един­ственный на свете, и ему отдать все внимание и все время. И тут я хочу дать пример.

В начале войны я был хирургом в поле­вом госпитале, и в моем отделении умирал молодой солдат. Я его, конечно, посещал днем; а в какой-то вечер подошел, взглянул на него, и мне стало ясно, что он не жилец. Я его спросил: «Ну, как ты себя чувству­ешь?» Он на меня взглянул глубоко, спокой­но (он был крестьянин, поэтому в нем была такая тишина полей, тишина лесов, тишина неспешной жизни) и мне сказал: «Я сегодня ночью умру». Я ответил: «Да, сегодня ты умрешь. Тебе страшно?» - «Умирать мне не страшно, но мне так жалко, что я умру со­вершенно один. Умирал бы я дома - при мне были бы и жена, и мать, и дети, и соседи, а здесь никого нет...» Я говорю: «Нет, неправ­да, - я с тобой посижу». - «Ты не можешь просидеть со мной целую ночь». - «Отлич­но могу!» Он подумал, сказал еще: «Знаешь, даже если ты будешь здесь сидеть, пока мы разговариваем, я буду сознавать твое при­сутствие, а в какой-то момент я тебя поте­ряю и уйду в это страшное одиночество в момент, когда страшнее всего - умирать». Я ответил: «Нет, не так. Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем разговаривать, ты мне бу­дешь рассказывать о своей деревне; дашь мне адрес своей жены. Я ей напишу, когда ты умрешь; если случится, навещу после войны. А потом ты начнешь слабеть, и тебе будет уже невозможно говорить, но ты сможешь на меня смотреть. К тому времени я тебя за руку возьму. Ты сначала будешь открывать глаза и видеть меня, потом закроешь глаза и уже меня видеть не сможешь, уже не бу­дет сил открывать их, но ты будешь чувство­вать мою руку в своей руке или свою руку в моей. Постепенно ты будешь удаляться, и я это буду чувствовать, и периодически буду пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я не ушел, я здесь. В какой-то момент ты на мое пожатие руки ответить не смо­жешь, потому что тебя здесь уже не будет. Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты не был один». И так и случилось.

Это один из целого ряда примеров. Я си­дел, как правило, с каждым умирающим в нашей больнице, не только своего отделения, но и других отделений, и каждый раз повто­рялась пусть не та же картина, но то же вза­имное отношение: «нет, ты не один».

Другое, что я хотел сказать: человек как будто теряет сознание задолго до того, как умирает. И никогда не должны ни врач, ни сестра милосердия, - никто вокруг него - думать, будто потому что он не может с ними общаться, он не воспринимает то, что вокруг происходит. Когда я был студентом первого курса медицинского факультета и впервые работал в больнице, там, помню, умирал рус­ский казак. На обходе старший врач остано­вился у его постели и сказал: «Ну, его и ос­матривать не стоит, он уже ушел», - и про­шел дальше. Этот человек очнулся. Мы с ним говорили по-русски, поэтому он меня знал, и он мне сказал: «Знаешь, когда ты врачом бу­дешь, никогда при умирающем не говори, что не стоит на него обращать внимания, потому что он-то тебя слышит, если даже ты не мо­жешь его как-то воспринимать».

У меня был другой случай, тоже во время войны. Попал в больницу раненый немец. Там был молодой протестантский пастор, который, пока тот еще мог воспринимать слово и раз­говор, читал ему вслух отрывки из Евангелия, с ним молился. Как-то этот молодой пастор вышел из его комнаты в слезах, наткнулся на меня и говорит: «Какой ужас! Этот человек умирает, я больше ничего для него не могу сделать». - «Почему?» - «У нас прекратился разговор, он потерял сознание». Я ему, выра­зившись очень резко, сказал: «Знаешь что, садись рядом с ним и читай вслух Евангелие на его родном немецком языке, начиная с вос­крешения Лазаря». И этот молодой пастор в течение трех суток проводил целые дни и часть ночи при нем, то читал, то молчал, и так прочел ему все четыре Евангелия. В ка­кой-то момент этот умирающий открыл глаза и сказал: «Спасибо, что вы читали. Я ото­зваться не мог, но каждое слово до меня до­шло, и я вошел в новую жизнь»...

Это опять-таки священник должен знать. Причем делать это должен не обязательно свя­щенник; это может делать кто угодно, способ­ный уделить свое время тому человеку, у ко­торого времени очень мало.

У нас здесь был певец с замечательным ба­сом, удивительной простоты человек. Он был, что называлось в прежней России, мещанин, среднего класса человек без особенного образования, пел в церкви всю жизнь. Он заболел раком, его взяли в больницу, я его посещал каждый день, и видно было, как он постепен­но уходит. Вначале мы с ним разговаривали и молились вслух, и он пел со мной молебен или говорил молитвы. Потом он стал их слушать. Наконец, в какой-то день, когда я пришел, мне старшая сестра говорит: «Какой ужас! Его жена и дочь, которые в течение целого года отсут­ствовали, приехали сегодня, а он уже потерял сознание, умирает, они даже не могут с ним проститься». Я подошел, сказал, чтобы дочь села рядом с матерью, стал на колени рядом с Павлом Васильевичем и начал петь песнопе­ния Страстной седмицы и Пасхи. Я не певец, но в какой-то мере то, что я пел, было похо­же на то, что поют в церкви. И знаете, можно было видеть, как постепенно к нему возвраща­ется сознание, как это потонувшее сознание на­чинает всплывать на поверхность. И в какой-то момент он открыл глаза. Я ему сказал: «Па­вел Васильевич, вы при смерти. Ваша жена и дочь приехали, проститесь с ними». Они про­стились, потом я его перекрестил и сказал: «А теперь, Павел Васильевич, умирайте спокойно». Он погрузился в забытье и умер.

- В случае с солдатом ты еще не был свя­щенником. Как бы ты действовал, если бы уже был священником? Изменились ли бы твое отношение и действия?

- Нет, я сделал бы то же самое. Он во мне не нуждался как в священнике, потому что он был католик, и там был местный католиче­ский священник, навещавший раненых, поэто­му пастырской ответственности у меня не было.

Если бы случилось, что он умирал на поле битвы или в таком положении, где до священ­ника его вероисповедания не добраться, я бы его спросил: «А ты верующий?» Если да, то я ему предложил бы молиться вместе. Если нет, я ему сказал бы: «Знаешь, в течение всей на­шей теперешней встречи я буду молиться тому Богу, в Которого я верю». Вот и все.

Если бы он меня попросил его причастить и не было бы возможности ему причаститься в своей Церкви, я думаю, что умирающего я причастил бы. У меня был спор с одним свя­щенником Греческой Церкви, который мне сказал: «В таком случае вы не православный, вы еретик. Как вы смеете давать Святое При­частие неправославному человеку, не заставив его отречься от его прежней веры?!»

- Это очень важный вопрос...

- Я согласен, что это очень важный во­прос. Но я думаю, что нельзя пользоваться

тем, что человек при смерти, чтобы заста­вить его отречься от той веры, которая вдох­новляла его всю жизнь, которая ему дала Христа. И с другой стороны, если человек с готовностью, с полной открытостью сердца скажет: «Да, я верю, что причащением Свя­тых Тайн ко мне приходит Спаситель Хри­стос, что через Святые Тайны в меня влива­ется Божественная жизнь», - я не усомнился бы его причастить. Богословски я могу быть прав или неправ, но опыт пяти лет на войне мне показал, что перед лицом реальной смер­ти стираются многие границы; лицом к лицу со смертью человек вырастает в такую меру, какой он не знал раньше. Я не говорю, что он делается героем, я только говорю, что лишь перед лицом смерти человек может познать свое человеческое достоинство и ве­личие. Отцы Церкви говорили: «Имей память смертную». Это не значило, как многие сей­час понимают: «всю жизнь думай, что за плечами смерть, - как страшно!» Отцы гово­рили о другом: о том, что если ты не жи­вешь всем своим существом, всей душой, всем мужеством своим, с готовностью даже уме­реть, то ты живешь только полужизнью. Французский писатель Рабле раз написал приятелю: «Я готов стоять за свои убеждения до виселицы - исключительно». Это зна­чит, что он не готов был стоять за них.

- Мы дошли до очень важного момента. Я спрашивал насчет действий священника: как быть, если нельзя употреблять слова. Но все-таки молитва - не простое слово. Как мож­но с таким человеком молиться, если нет запасных Святых Даров? как лучше всего мо­литься? простыми молитвами экспромтом, чтобы как-то яснее было тому, кто умира­ет и, может быть, приходит уже в совер­шенно бессознательное состояние?

- Я думаю, что надо молиться из глубин своего сердца, то есть со всей возможной правдивостью, так, чтобы молитва, с одной стороны, была как бы предношением этого че­ловека перед лицом Божиим, с другой сторо­ны - могла дать форму тем чувствам, кото­рые этот человек неминуемо испытывает.

Я когда-то видел фотографию доктора Швейцера, который был миссионером и вра­чом в Африке, и картина меня захватила. Он стоит с очень значительным лицом, и перед ним маленькая негритянка держит на руках и поднимает к нему малюсенького ребенка. Она ничего не говорит, но она смотрит ему в гла­за так, будто говорит: «Мой ребенок страда­ет, мой ребенок может умереть, а ты – все знаешь, ты можешь его спасти. Я тебе его отдаю, возьми его и верни мне здоровень­ким...» Мне кажется, что этот образ, эта кар­тина говорит о том, что называют заступни­ческой молитвой. Такая молитва заключается не в том, чтобы Богу твердить: «Сделай, сде­лай, сделай... сделай...», а в том, чтобы в свое сердце взять этого человека, и стоять перед Богом, и его держать перед Господом и гово­рить: «Господи, я Тебе его вручаю, без усло­вий, без ограничений, со всей (пусть малой) верой, какая во мне есть, ради Твоей любви к нему и ради того, что Ты можешь над ним совершить то, что ему нужно».

Это первое, что мы должны сделать в та­ком случае, о котором ты говоришь. Умирает человек (потому ли, что на него наехала ма­шина, или потому что его из пулемета рани­ло насмерть) - ты его первым делом должен взять, принять в себя, не защищаясь против его страхов, его боли, его непонимания, и держать перед лицом Божиим. А второе: ты можешь помочь ему, уже лично, если будешь молиться такими словами, которые для него что-то открывают. Если ты возьмешь молит­венник или служебник и будешь вычитывать «Канон на исход души» на славянском языке, это не дойдет до человека. А если ты просто будешь как бы говорить с Богом... Например: «Господи, вот мы оба перед Тобой. Мы оба стоим перед лицом смерти (в случае войны совершенно ясно, что не только раненый, но и здоровый стоит перед лицом смерти). Вот умирает человек, которого Ты создал, кото­рого Ты вызвал из небытия по Своей любви, Ты в него поверил, Ты вручил ему жизнь, а теперь Ты ему даешь эту жизнь завершить подвигом отдачи этой жизни за ближних сво­их, за друзей, за Родину...» Я не хочу ска­зать, что надо молиться точно такими слова­ми, - но в таком настроении. И затем, если ты успел перемолвиться несколькими словами с раненым или умирающим и как-то почуять, насколько он верит, во что он верит, в зави­симости от этого его веру как бы выразить с большей силой, чем он может в данную ми­нуту это сделать.

- А если веры нет?

- Если веры нет, ты можешь сказать: «Ты не веришь, а я верю. Я буду с моим Богом говорить, а ты послушай, как мы друг с дру­гом разговариваем...» И если это сделать, то часто бывает, что до человека доходит. Я не могу логически это объяснить. Редко-редко бывает, чтобы умирающий пожал плечами и сказал: «Уходите со своим Богом!..»

Но тут, раньше чем дойти до Бога, мы не­пременно должны показать наше человеческое сострадание, близость, показать, что мы род­ные ему, что он нам родной.

- В конце концов из всего этого вытекает важное правило: даже если человек неверу­ющий, молиться можно и даже нужно?

- Да, я уверен, что молиться надо, но не так, чтобы молитва была ему оскорблением. Если человек скажет: «Только не говорите мне о Боге!» - молчи. У тебя есть сердце, у тебя есть ум, ты можешь предстоять перед Богом и держать этого человека перед Богом. Но на­вязывать Бога в смертный час человеку, ко­гда тот от Бога отрекается сознательно, про­сто жестоко.

- Мимоходом у меня возникла мысль по по­воду славянского языка. Человек лежит на смертном одре и постепенно тихо уходит. Как насчет славянского языка и сложных мо­литв в таком случае? Они не доходят, мо­жет быть?

- Я думаю, что если просто взять молит­вослов и читать готовые молитвы, это не дойдет. Но, думаю, что не беззаконно эти тексты читать, во-первых, заменяя непонят­ные слова понятными, русскими, во-вторых, прибавляя нечто или убавляя, в зависимости от того, кто этот человек, что ты о нем зна­ешь, - с тем, чтобы молитвенные слова ста­ли молитвой, относящейся лично к этому че­ловеку. Потому что все наши службы рас­считаны на всех возможных людей на свете, но ни один человек не представляет собой этого «всевозможного» человека. Поэтому иногда проще изменить некоторые слова, чтобы они были понятны - это раз; а во-вторых, выбирать те молитвы, которые для этого человека могут иметь смысл. Ведь речь идет не о том, чтобы совершить над ним оп­ределенный обряд, речь идет о том, чтобы до него дошла церковная молитва, церков­ная вера, человеческое тепло и любовь, окутанность церковной молитвой. И иногда, если придерживаться просто написанного тек­ста, человек его не может услышать из-за языка, из-за мыслей, которые там есть. По­этому можно сказать несколько слов из этой молитвы, а потом своими словами их раз­вить. И это не грех, это не неправда. Я по­мню письмо Феофана Затворника, где он го­ворит, что мы должны учиться из молитв святых тем чувствам и мыслям, которые в них заключены. Каждая молитва святого говорит нам о том, как он себе представляет Бога и какое общение у него с Богом было, как он себя видел по отношению к Богу и к собственной совести, какое место он занимал по отношению ко всему сотворенному миру. Все это можно узнать из молитв, и посте­пенно эти молитвы делаются твоими. Но, с другой стороны, когда ты ими молишься, ты должен вложить в них свой личный опыт Бога, сознание себя самого, личное сознание своего положения в мироздании.

В каком-то отношении можно так сказать: употребляя молитвы святых, мы находимся в положении человека, который прислушивает­ся к музыке великих композиторов. Он вос­принимает через музыку только то, на что сам способен, то есть у него дрожат в душе те струны, которые уже способны отозваться на многосложность данной музыки. Но по мере того, как он прислушивается чаще и чаще, его душа делается более чуткой, и в какой-то момент ему не нужна будет музыка, потому что он сможет перейти из звука в молчание или потому, что он воспримет начальные зву­ки и потом их остановит для того, чтобы ими жить дальше. И Феофан Затворник говорит, что цель употребления молитв святых в том, чтобы потом быть в состоянии переходить не от слова к слову, а из чувства к чувству. Взглянешь на слова - и эти чувства родились в тебе, и ты потом умел бы их своими слова­ми выражать Богу, но на основании тех глу­боких, истинных, подлинных чувств, которые святой тебе подсказал.

Это то, что я делаю, например, когда у нас бывают здесь говения. Я провожу одну беседу, потом у нас часовое молчание, потом вторая беседа, другое молчание, и затем общая испо­ведь. На общей исповеди я беру покаянный канон, вычитываю несколько строчек, и потом на основании того, что я читал, перед Богом произношу свою исповедь. И потом перехожу к следующим строчкам. И так далее.

И я думаю, что то же самое может проис­ходить, когда молишься над умирающим или над больным. Читаешь несколько строчек или несколько слов; они в тебе вдруг рожда­ют живое чувство, которое ты можешь вы­разить по отношению к этому больному или умирающему, потому что до тебя «дошло». Знаешь, есть восточное присловье, что если человек стреляет из лука, он никогда не по­падет в мишень, если стрела не пробьет од­новременно его сердце. И я думаю, что это очень верное слово. Если то, что ты гово­ришь, тебя не пробивает, то конечно, оно ни до кого не дойдет. Это относится и к пропо­веди, и к вычитыванию молитв, к исповеди и к любому нормальному человеческому об­щению.

- Ты упомянул исповедь. Мы об этом еще не говорили. Человек умирает. Многие даже нецерковные люди нуждаются в таком ис­поведальном моменте. Как помочь в этом? как человека подвести к этому моменту, если он не знает, какими словами пользовать­ся, если он просто не привык к исповеди?

- Я думаю, что когда времени мало, то нельзя пускаться в полную катехизацию уми­рающего или больного. Поэтому вопрос сто­ит так: «Ты сейчас войдешь в вечность. Хо­чешь ли ты войти в вечность со всем грузом, который ты собрал за свою жизнь? Есть ли такие вещи в твоей жизни - поступки, слова, мысли, - которые ты хотел бы оставить на земле, чтобы они здесь превратились в прах и пыль? Есть ли в твоей жизни такие поступ­ки, такие моменты, которые недостойны тебя самого?...»

Это - минимум. Можно прибавить, в за­висимости от того, кто этот человек: «Есть ли такие вещи, которые тебя заставляют сты­диться перед Богом и думать: как я перед Ним встану, когда я к Нему так в течение жизни отнесся?.. Так вот, раньше чем ты уйдешь в вечность, сними с себя эту тяжесть.

Скажи: от таких-то и таких-то моих поступ­ков я отрекаюсь; такие-то слова я сейчас не хотел бы произнести; если бы я мог их сте­реть с доски моей памяти, я бы это сделал. По отношению к Богу - я все время на Него ссылался, и все время Его обманывал, уни­жал, оказывался Ему неверным. По отноше­нию к людям - я знал, как Бог любит лю­дей, а я относился к ним, будто Бог ни при чем, будто я - бог...» Все это человек может выразить в нескольких словах; и если не может говорить вслух, он может внутренне сказать Богу: «От всего того, в чем я ока­зался недостойным ни своего человечества, ни себя, ни родных, ни Тебя, ни людей, ко­торые меня любили, - от всего этого я отре­каюсь, прости!» Это может занять одно мгно­вение, потому что немного времени нужно, чтобы стряхнуть все это.

- Если человека верующего, православный он или нет, можно причащать, видимо, можно и разрешительную молитву какую-нибудь дать вкратце?

- Да, можно помолиться о том, чтобы Гос­подь простил этому человеку все его прегре­шения. Формулы бывают разные. Бывает формула, которую мы употребляем: «И аз, недостойный иерей такой-то, властию мне данной прощаю и разрешаю тебя от грехов твоих». Есть просительная формула, которую употребляет Греческая Церковь: «Господи, прости ему все его прегрешения». Есть древ­няя формула, где говорится: «Прости, Гос­поди, все грехи, в которых он искренне по­каялся»... При смерти я бы не употреблял эту последнюю формулу, потому что она может показаться слишком страшной человеку; но я помолился бы: Господи, Ты Свою жизнь отдал для того, чтобы спасти этого челове­ка, - спаси!

- Как священнослужитель должен помочь не только умирающему, но и его близким, ко­торые, может быть, не вполне церковные люди и потому не очень подготовлены?

- Я думаю, что надо подарить им как можно больше своего времени. Нельзя прий­ти «профессионально», с ними поговорить и уйти. Надо прийти и с ними побыть, и дать им возможность просто говорить на житейс­кие темы (часто, когда у человека перед гла­зами страх, ему хочется поговорить о пустя­ках). А постепенно ты сможешь обратиться к основной теме: да, жизнь течет, жизнь про­должается, а в сердцевине жизни происходит что-то очень серьезное, - и происходит это и с вами, и с дорогим вам человеком, который умирает... И говорить надо в первую очередь о том, что любовь не может быть побеждена смертью, чтобы никогда никто не смел говорить: «мы друг друга любили», а только «мы друг друга любим во веки ве­ков». Я это говорил несколько раз на похо­ронах: не говорите «мы любили», говорите «мы любим друг друга»; потому что человек уходит в вечность, содержание которой - любовь и ничто другое. И вы можете врасти в эту вечность тем, чтобы в вас любовь не только не умирала, но углублялась, утонча­лась, делалась более светлой. А для того, что­бы это случилось, подумайте: что вас от этого человека отделяет, что в течение мно­гих - или немногих - лет, которые вы про­вели вместе, являлось как бы тенью в этой любви. И спешите разрешить все существую­щие проблемы: трудности характера, неприят­ности, озлобление, раздражение, мало ли что бывает между людьми в течение жизни, - бывают и очень серьезные проблемы. И про­думайте, что у вас на совести (или у него, у нее может быть на совести), что между вами стоит преградой к тому, чтобы любовь ли­кующе текла между вами. И эти проблемы разрешайте не каким-то «деловым» образом; не приходите со словами: «теперь давай продумаем наше прошлое с тем, чтобы наше на­стоящее стало чисто и светло», а постепен­но, разрешая одну проблему за другой.

Можно сказать: «Я так жалею о том, как я с тобой говорил на этих днях...» Или: «Я так жалею, что столько лет тому назад мы друг друга не поняли в момент, когда это могло сыграть такую важную роль и нас соединить». Мало ли что можно сказать, - я даю только жалкие примеры. И так постепенно можно очистить в себе и в другом человеке всю об­ласть потемок, или несовершенства в любви, или его страха. Страха: «а вдруг меня в ко­нечном итоге недолюбят, и мне придется уми­рать одному, именно в сознании, что я один, они со мной не идут в вечность». Об этом можно говорить с очень простыми людьми. Может быть, разными языками, но на их язы­ке, потому что язык любви, привязанности, света, тьмы понятен каждому человеку. И так можно постепенно готовить окружающих к тому, что смерть - не последнее слово: если вы сумеете любить до конца, то ваша любовь не умрет.

И еще можно говорить о том, что будет дальше. Меня очень поражает на похоронах или на панихидах (я всегда об этом говорю перед службой или во время нее): вот, мы собрались здесь. Что нас привело стоять вместе у этого гроба или у панихидного столика? Любовь. Любовь, которая не умерла со смер­тью любимого человека...

- Разлука с человеком всегда более приемле­ма, когда есть длинная болезнь или ста­рость, ведущие к смерти. Но когда авария, особенно когда умирает молодой человек или младенец - как тогда молено поддержать родителей, как помочь пережить первона­чальный шок?

- Первое, что я думаю: не надо пробо­вать утешить человека пустыми словами. Я помню, как к одной нашей прихожанке, у которой умер ребенок, пришел молодой свя­щенник и сказал: «Я так понимаю ваше горе!.,» Она, человек правдивый и резкий, обернулась к нему и сказала: «Не лгите! Вы никогда не были матерью и никогда не те­ряли ребенка, - вы ничего не понимаете в моем горе!» И он остановился и сказал: «Спасибо вам за это...» Вот эту ошибку никто не смей делать. Чужого горя никто понять не может, дай Бог свое горе понять, как-то уловить, овладеть им.

Сказать можно, например: «Подумайте том, что это молодое существо умерло в пол ном расцвете всех сил души, ума, в полной чистоте. Этот человек как бы вспорхнул в веч­ность, и теперь у вас предстатель, ангел-хра­нитель перед Богом, который покрывает вас своей молитвой, к которому вы можете обра­титься как бы с разговором и с радостью о том, что когда-то будет встреча...» Невозмож­но дать сейчас достаточно примеров по коли­честву людей и типам обстоятельств.

- Когда скончался Лазарь, Иисус плакал. Как относиться вообще к слезам, когда утеша­ешь людей?

- Слезы - дар Божий. Никогда не надо ме­шать им течь. В этом рассказе Спаситель пла­кал о том, что Лазарь должен был умереть, потому что мир во зле лежит и всякий чело­век смертен из-за того, что грех владеет ми­ром. Христос тут плакал, я думаю, о Своем друге Лазаре, и в более широком смысле - об этом ужасе: Бог дал всей твари вечную жизнь, а человек грехом ввел смерть, и вот светлый юноша Лазарь должен умереть, по­тому что когда-то грех вошел в мир. Так что люди имеют право плакать над тем, что смерть скосила любимого, плакать о том, что они остались сиротами. И никто не смей им мешать плакать, это их право. Но между сле­зами и истерикой или плачем без веры есть громадная разница.

- Есть тоже опасность, что человек, го­рюя, начинает любоваться: мол, он так любил усопшего, что продолжает месяцами, годами даже, плакать и горевать...

- Я думаю, что, с одной стороны, абсолют­но справедливо, чтобы человек до конца сво­ей жизни плакал о разлуке, о том, что боль­ше нет возможности обнять любимого, слы­шать его голос, видеть его взор, поделиться с ним тем, что на душе самого светлого или мучительного. В этом смысле всю жизнь мож­но пронести скорбь, но не истерическую, не бунтующую скорбь, а тихую, углубленную скорбь: да, было бы так дивно, если можно было бы продолжать старые отношения, ста­рую дружбу, старое общение (которое нико­гда не умирает в моей душе, - сказал бы этот человек).

Но с другой стороны, человек не должен как бы искусственно подогревать в себе скорбь и драматическое чувство о смерти другого, считая, будто их отсутствие доказы­вает, что он не любил. Скорбь должна как бы перелиться в другое: в любовь, которая не кончается, в сознание: я тоже иду по этому пути, мне тоже придет время умирать, и ка­кая тогда будет радость встречи!.. Тогда скорбь просветляется.

- Часто у скорбящих возникает протест, особенно если умирают малолетние: почему он или она, почему теперь, так рано?.. Как утешать таких людей?

- Я думаю, как во всех случаях болезни или смерти, первым делом - утешать состра­данием и тем, чтобы не стараться убедить лю­дей, будто «все это хорошо», - все это очень болезненно и очень трагично и очень мучи­тельно, - и с ними этот путь проходить.

С другой стороны, мы знаем, что иногда смерть ребенка освобождает его от большего, чем смерть, ужаса. Из обычной жизни мы зна­ем, что сейчас происходит в разных частях света: дети бывают ранены, у детей отрубают руки, дети слепнут, дети бывают поражены в спинной хребет и остаются парализованными... И иногда думаешь: как счастливы те дети, которым, как говорит Священное Писание, было дано «вкусить мало меда» и вспорхнуть в вечность.

Не помню, в жизни кого из русских святых был случай. Одна мать убивалась горем и гне­вом на Бога за то, что умер ее ребенок. Она обратилась к кому-то из подвижников, и тот сказал: «Я помолюсь, чтобы Господь тебе дал понять». И она во сне видит, как Христос к ней подошел и сказал: Я тебе покажу, какова была бы судьба твоего сына, если бы он не умер... И она увидела, как он растет, посте­пенно портится, кончает разбойником, убий­цей, и проснулась с криком: «Нет, Господи, лучше ему умереть!»

Конечно, нет смысла это рассказывать чело­веку, который только что потерял ребенка, - это звучит жестоко; но со временем можно по­говорить и о том, что, может быть, смерть спасла этого ребенка от чего-то более страш­ного, чем разлука с временной жизнью.

- Мне это кажется сомнительным подхо­дом. Когда я пробовал так говорить, я нико­го не убеждал, может быть, потому, что сам не был убежден. Я знаю, что такой подход есть, но думаю, что самое главное - вот это сочувствие, сострадание...

- Человеку нужно, чтобы ты с ним был в его горе, на дне этого горя вместе с ним, и не убеждал его, что горя нет или что он не­прав, горюя. И надо дать время благодати и внутреннему опыту человека что-то сделать. - Наконец, совсем другой вопрос. Человек умирает, и ему страшно по явным причи­нам. Но и священнику может быть страш­но, особенно молодому, который еще не пе­реживал того, что происходит. Как ему себя держать, как ему с собой справиться, чем укрепиться? В конце концов, он тоже трепещет, зная, что времени мало, что это ужасно важный момент и в жизни умира­ющего и в его, священника, жизни... - Я думаю, что надо иметь одно правило через всю жизнь: что единственный миг, ко­торым ты обладаешь - теперешний миг. Ты никогда не можешь рассчитывать на то, что через мгновение успеешь еще что-нибудь сде­лать. Священник, опытный или неопытный, должен знать: он сейчас стоит в вечности, в которой время не течет; но время течет на земле, и поэтому он может стать и, не счита­ясь с течением времени, делать то, что нуж­но. Иногда можно сказать одно-единственное слово и человека спасти, иногда можно ска­зать целую речь - и до человека не дойдет. Ты поставил целый ряд вопросов о том, как священнику с собой справляться. С со­бой ему некогда справляться. Если он загля­дится на себя, то ему некогда заботиться о другом. Поэтому в момент, когда происхо­дит трагедия, он должен просто сказать: о себе я буду думать позже, я буду разбирать свои переживания, когда я уже не буду ну­жен этому человеку...

Я могу дать пример из другой области. Когда хирург оперирует больного, раненого, ему некогда думать о себе, он должен забыть про себя и всецело уйти в свою работу. При­чем «забыть про себя» означает, что сейчас идет обстрел, а он в состоянии сказать: убь­ют меня или не убьют - мне до этого ника­кого дела нет, я занят этим человеком... Надо себя так прошколить. Конечно, это не все­гда и не в каждый момент удается. Есть мо­менты, когда ты себя вспомнишь, но тогда можно сказать: Отойди вон, ты мне меша­ешь делом заниматься!.. И этому надо на­учиться. Молодой хирург тоже в таком по­ложении.

- Вот об этом и идет речь: как насчет че­ловека, который еще не успел дойти до та­кого отношения, который, скажем, впервые встречается со смертью?

- Он должен тогда все свое внимание, через возбуждение в себе сострадания и понимания, обратить к этому человеку. Если за него бо­леть душой, если его жалеть, если думать: «У меня нет слов, нет знаний, но у меня есть лас­ка, у меня есть тепло, я этим могу поделить­ся», если не искать умных формулировок, не искать каких-нибудь доводов, а просто пожа­леть и приласкать - все сделано.

- Со смертью умирающего кончаются обя­занности священника. Я говорю «обязанности», как будто это должность какая-то; но он может и дальше действовать. Во-первых, поминать покойника, если запомнит его имя, на службах и вообще в молитвах. Но если есть родственники, близкие, он может и должен их посещать и успокаи­вать. Какие тут советы?

- Во-первых, он никогда не должен ставить себя в положение учителя. Не надо делать вид, будто потому что ты священник, ты понима­ешь то, чего никогда сам не испытывал. Это раз. Второе: у тебя должно быть собственное отношение к смерти. И это одна из задач на­шей христианской жизни: привыкнуть к мыс­ли о смерти, знать, что она есть, знать, как ты к ней относишься. Скажем, апостол Павел говорил, что ждет свою смерть, потому что только через смерть он соединится со Хри­стом без телесных, вещественных преград. И тут же он прибавляет: однако, для вас нуж­нее, чтобы я остался в живых, поэтому я буду дальше жить... Вот предел. Если бы мы дей­ствительно мечтали о живой встрече с Богом, не о встрече через веру, через мгновенные пе­реживания, а о постоянном приобщении Ему, то мы могли бы мечтать о смерти, жаждать смерти, и одновременно быть готовыми не умирать ради Христа.

- А как можно такое отношение передать?

- Видишь ли, для того, чтобы передать что-то, надо в себе это носить. Я потому наста­иваю на этой стороне, что критерий того, хри­стиане мы или нет - наше отношение к соб­ственной смерти, к смерти дорогих нам лю­дей. Если мы созрели в какой-то мере или если мы в процессе созревания, можно чело­веку сказать: «Да, это страшная утрата, но он ушел от вас к Богу, Который его так полю­бил, что вызвал его из небытия, а теперь призвал к Себе, чтобы он был с Богом нераз­лучно. И если вы хотите, чтобы смерть ваше­го родного не была разлукой, то вы должны перенестись молитвой, духом, опытом в об­ласть Божию. Он вам показал путь, по кото­рому вам надо идти. Если вы хотите с ним быть, вы должны быть там, где он есть, то есть с Богом» (конечно, я не говорю, что надо в таких резких словах выражать эту мысль). И с другой стороны, очень помогает по­терявшим родного наша панихида. В ней со­держатся самые разные моменты. Святитель Феофан Затворник начал одно отпевание сло­вами: «Братья и сестры, давайте плакать, по­тому что ушел от нас любимый человек, но давайте плакать как верующие...» Мы плачем над усопшим, потому что человек не призван к тому, чтобы умереть, - человек призван к вечной жизни. Смерть вошла в жизнь через человеческое отпадение от Бога, поэтому смерть как таковая - трагедия. С другой сто­роны, она - освобождение. Если бы надо было жить, никогда не умирая, в той ограни­ченности земной жизни, которую мы знаем, был бы неизбывный кошмар. Поэтому, ска­жем, в отпевании повторяются слова псалма: Блажен путь, которым идешь сегодня, душа, ибо тебе приготовлено место упокоения... Эти слова обращены от имени Церкви к усопше­му, но и к тем, кто их слышит. И есть целый ряд мест в службе, где усопший как бы гово­рит: Не рыдайте обо мне...

[1] Митрополит Антоний Сурожский отвечает на вопросы руководителя религиозной программы русской службы Би-би-си «Воскресение» протоиерея Сергия Гаккеля, с которым Владыку связывает почти полувековая дружба. Запись сдела­на в период с октября 1993 по январь 1994 года.

Дата добавления: 2015-06-30; просмотров: 273; Нарушение авторских прав

Мы поможем в написании ваших работ!