Перевод (с)musemind

Date: 2015-10-07; view: 414.

Галлюцинации начались в туре с "Chili Peppers", где-то в районе города Олбани, штат Нью-Йорк. Хотя в голове Мэтта Беллами это был вовсе не Олбани. Мэтт Беллами находился совершенно на другой планете.

Это была необитаемая планета. Пустошь — насколько могли видеть глаза и еще дальше, горизонт был бесконечно ровным и уходил в вечность. Мэтт был один, обожженный ледяным солнцем, сгоравший от жара, изнуренный сухостью в венах. Он огляделся в поисках укрытия, но ничего не увидел, кроме вспышки солнечного света, отскакивающей от чего-то отражающего вдалеке. Инопланетная картина: поднимаясь в запекшееся голубое небо, вспышка приближалась к другой, а за ней новая — вертящийся рой отдаленных вспышек. Затем объекты подлетели ближе, и он смог разглядеть их. Треугольные металлические лезвия, сверкающие и ультра острые. Тысячи. Он стал бежать, увертываясь от лезвий, поскольку они кружили вокруг него, кололи, пронзали затылок. Они не могли разрезать его скальп, но при этом каким-то образом пролетали насквозь, прямо в мозг, и застревали там… Когда он очнулся, вернувшись в реальный мир, его голова тяжело пульсировала от мигрени. Мигрени, которая продолжалась до вечернего концерта, по окончании которого он напился в хлам.

Эта повторяющаяся галлюцинация неотступно преследовала Мэтта по всей Америке, до такой степени, что это заставило его поверить, что засушливая планета и была настоящим миром, а Земля — всего лишь сном. Весь день, в самолетах и в автобусах он никак не мог перестать думать об этом. В Ноксвилле, штат Теннесси, его познакомили с парнем, который, как он клялся, сам был лезвием. На каком-то американском кабельном канале Мэтт поймал передачу о психологической войне: согласно одной из теорий заговоров, правительства тайно пытаются контролировать наши умы, используя радиацию, посылая информационные импульсы в наши мозги через мобильные телефоны или электрические приборы — и Мэтт начал думать, что, возможно, он сам стал жертвой, так как Америка представлялась ему центром подобных секретных действий.

Находясь в полушаге от того, чтобы начать ложиться спать в шляпе из оловянной фольги, Мэтт решил проконсультироваться у врача так скоро, как только он вернется в Британию, там источник его проблем был раскрыт. Мэтт ежедневно жил на одной чашке чая и большом количестве красного вина, за один восьмидневный период в США, он не выпил и капли воды. Доктор прописал пить по два литра воды в день от обезвоживания, и оглянуться не успели, как Мэтт вернулся на земную твердь.

Тем не менее, хотя его разум больше не выкидывал фокусы, он, несомненно, подбрасывал ему некоторые необычные озарения. Так, когда интервью прессе в связи с успехом “Unintended” в Топ-20 стали более обширными, публике открылись расползающиеся мысли Мэтта, вместе с безудержным потоком странных, пугающих и потрясающих своей яркостью идей. Его величайшим страхом было забеременеть от инопланетянина, дать жизнь мутанту и прятать его, пока не заберут (ну, или быть похороненным заживо). У него были повторяющиеся кошмары, будто его семья находится в нацистском концентрационном лагере. Он ничего не слушал, кроме Берлиоза, которого считал вершиной всей музыки; дай ему машину времени, он умчался бы назад в 1850-й, чтобы услышать, как это было написано. В его понимании, рай — это «христианский идеал разума без тела». У него было две личности: позитивная и негативная, между которыми он метался; и еще он считал, что может «загрузить» личности других людей в собственную, поглотив весь их опыт и особенности.

Перевод (с)marine (nlmda)

Был случай, когда он выбросил из окна телевизор — исключительно с целью помочь морально-устаревшему устройству закончить свою жизнь с честью, как подобает герою рок-н-ролла. Он не мог слушать радио в машине, он ненавидел музыку, которую кто-то пытался ему навязать, предпочитая слушать музыку, которая звучала у него в голове; он действительно писал в уме готовые песни, а потом запросто мог сесть за фортепиано или взять гитару и сыграть их без единой репетиции. Он смотрел в интернете порно с зоофилами, силясь понять, как люди способны дойти до такого. Самой свежей идеей был огромный концерт «Muse»: ему хотелось пригласить Фли из RHCP, Тома Уэйтса и гитариста из «Limp Bizkit», чтобы они все вместе сыграли на сцене, залитой кровью. Глубокие эмоции, которые ему пришлось пережить за последний год, оказались неизмеримо интереснее, чем весь опыт, накопленный им за предыдущие 21. Он научился готовить ризотто, и его представления о счастье состояли в том, чтобы попасть на тропический пляж, где вокруг будет полно обнаженных женщин. На сцене он упрямо молчал, так как считал, что слова могут «унизить» песни. При этом он не боялся выглядеть на публике смешным, в юности он провел немало времени с человеком, у которого был синдром Дауна*, и теперь его совершенно не волновало, что могут подумать о нем другие люди. Он обожал героя Аль Пачино в «Крестном отце» за его тактику мести, но если бы ему самому потребовалось кого-нибудь убить, он скорее заплатил бы миллион фунтов. Если он станет невидимкой на один день, он проберется в Букингемский дворец и будет пытать всех его обитателей. Ах да, еще он хотел бы, чтобы гравитация стала меньше — тогда все пауки сдохнут.

* Мэтт никогда не упоминал об этом человеке ни в одном интервью.

Видите ли, пауки вполне могут быть пришельцами с Марса. Одна из самых сумасшедших теорий Мэтта на тот момент — одна из первых среди тех, которым предстояло возникнуть в течение последующих восьми лет — состояла в том, что пауки должны доминировать во вселенной, потому что они способны находиться в спячке вечно и могут выжить даже в космосе. Он верил (для шуток это звучало слишком убедительно), что во всем космическом пространстве полно парящих паучьих деток, которые ожидают момента, чтобы приземлиться на планету с подходящими для них условиями, вернуться к жизни и колонизировать новые территории. Исходя из странных представлений Мэтта о биологии, Зигги Стардаст мог служить хорошим доказательством этой теории.

Что из этого было искренним, а что — лукавой болтовней, призванной озадачить журналистов, бравших интервью для музыкальной прессы, неизвестно, но и внешне поведение Мэтта было довольно необычным. Его волосы представляли собой стоячие шипы, постоянно менявшие свой цвет — от светящегося электрик-блю в одну неделю, до шокирующего пероксида в следующую (замечание: примерно в это же время Дом также щеголял оттенком «насыщенный красный» от Loreal). Идея с венами, нарисованными на предплечьях черными чернилами, зашла достаточно далеко, чтобы попросить татуировщиков наколоть их навсегда, к счастью, не нашлось никого, кто взялся бы за требуемую игольную работу.

Все это — его припанкованный имидж, яростные метафизические концепции, которые он выдавал прессе, похищение черт характера у других людей — было частью процесса его превращения, он хотел стать кем-то или чем-то другим. Мэтт больше не был пугливым, неловким в общении пареньком из Девона; он быстро вырос в мире секса, денег, международных путешествий, славы, публичной критики и постоянного давления, достаточно, чтобы защищаться или говорить о своей музыке и самом себе в непрерывных интервью. Отчасти это проистекало из желания защитить свое детство, Мэтт создавал для себя совершенно новую личность, построенную из кусочков людей, с которыми он встречался; но в то же время его собственная скрытая личность (каким он себя видел) всегда существовала и росла, становясь кем-то новым. Несколько лет спустя Мэтт заявил, что не может вспомнить о себе вообще ничего до определенного момента — до того, как трудным летом 2000-го началась его новая жизнь. Он чувствовал себя так, словно того ребенка, каким он был до 22-х лет, просто не существовало.

Не стоит удивляться, при том объеме работы, который приходилось проделывать «Muse», было совсем нетрудно забыть о чем угодно, только не о самой работе.

***
С июня по ноябрь 2000-го «Muse» отыграли около 40 фестивальных сетов по всему земному шару, следуя за солнцем. Это кажется невозможным преувеличением, но в конце 90-х в фестивальном движении начался бум: до 90-х была лишь горстка мест, заслуживающих доверия и дававших возможность выступать — «Glastonbury», «Reading», немецкий «Rock Am Ring», датский «Roskilde» и испанский «Benicaissim» — и вдруг каждый европейский город приличных размеров решил завести свой собственный фестиваль. В одной только Британии на своих прежних местах были возрождены несчастный «Phoenix», превратившийся в собственный пепел в 1998-м, вместе с V вернулся к жизни «Isle Of Wight», а также бесчисленные другие небольшие мероприятия. Таким образом, для групп, прорывающихся в своей родной стране, которые имели в кармане лишь небольшую сумму, полученную от лейблов, это становилось стандартной практикой: подписаться на участие в фестивалях на все лето. К тому же международные промоутеры начали организовывать свои серии концертов совместно, и часто получалось, что одни и те же группы играли на каждом мероприятии, разъезжая по всей Европе.

На этой бегущей дорожке «Muse» провели почти 18-месяцев, гастролируя почти непрерывно, в итоге они чувствовали себя опустошенными, и напряжение давало себя знать. Не столько для группы, сколько для их команды, которая или была готова свалиться от тяжелых условий фестивальных шоу, или требовала для себя дополнительных рок-н-ролльных индульгенций, которые итак были им выданы авансом. Мэтт позже вспоминал, веселясь, как он увидел за сценой обнаженного Дома, прячущегося в кулисы, или одного из членов команды с несколькими женщинами в различных позах, но излишнее потворство команде приводило к ошибкам в работе, а ошибки в работе вели к тому, что Мэтт крушил на сцене оборудование…

Первые выезды на фестивальные шоу, начиная с Rock Am Ring, потом голландский Pinkpop, шведский Hultsfred Festival и итальянский Heineken Jammin прошли гладко, но на следующей неделе, когда они играли в Торквей Ривера Центре в рамках подготовки к Гластонбери, проблемы с гитарой Мэтта заставили его колотить своим инструментом по усилителю и ударной установке, и Крису, все еще играющему заключительный басовый рифф к “Ashamed”, пришлось спрыгнуть в толпу зрителей, чтобы укрыться от летящих обломков. На фестивале Highfield в Хохенфелдене, Германия (хедлайнерами в том году были «Beck»), удовольствие от 45-минутного ожидания своей очереди выступить, было омрачено самим сетом, в котором Мэтт запустил свой усилитель через сцену и нырнул в ударную установку, предоставив Крису самостоятельно доигрывать “Agitated” (мощная демонстрация рок-н-ролльной мании в полтретьего пополудни). На фестивале в Рединге, где вечером в пятницу они были хедлайнерами в «Radio One Evening Session», Мэтт обнаружил, что его поразила чума полнокровных технических проблем: было почти невозможно услышать хоть что-то из его мониторов. Под крики толпы «Убирайся Oasis!», под радостный барабанный бой Дома в паузах между песнями (манчестерцы в это же время очень высокомерно играли на главной сцене) Мэтт смотрел на кулисы в надежде, что кто-нибудь из команды придет к нему на помощь, и тут его взгляд упал на обдолбанного кочевым образом жизни парня, его техника по мониторам, который спал в стороне от сцены с тлеющим косяком в руке. Тот специфический концерт закончился тем, что двое старых школьных приятелей Мэтта вылезли на сцену переодетые в полицейских, со словом МЬЮЗ, написанным поперек их ягодиц.

Самым точным определением для завершения обычного концерта «Muse» стало слово «хаос». Но все это бледнеет по сравнению с бедствием на мероприятии «Big Sunday», устроенном Radio One в Чантри Парк, в Ипсвиче. Как выяснилось, им предстояло отыграть сет из двух песен перед обкурившимися подростками, которые были постоянными посетителями таких мероприятий. «Muse» были шокированы, когда им сказали, что они должны выступать под фонограмму, потому что концерт изначально был спланирован как фанера. Когда они сказали «нет», им ответили, что «Mansun» и «JJ72» — две другие группы, выступавшие в этот день — уже согласились играть под фонограмму, поэтому у них нет выбора. Был найден некоторый компромисс: Мэтт все-таки убедил организаторов позволить ему петь вокал вживую. Однако когда группа вышла на сцену, выяснилось, что ни один из инструментов не подключен. Ладно, вместе с Крисом, неистово-комично колотящим ударную установку, принадлежащую шотландским альбомно-ориентированным рокерам группе «Texas», и Домом, переключившимся на заимствованный бас, Мэтт — вообще без гитары в руках — начал петь “Muscle Museum” под фонограмму, обнаружив при этом полное отсутствие вокального монитора. Но еще хуже было то, что когда Мэтт постучал по микрофону, чтобы поверить, работает ли хотя бы он, звукооператор воспринял это как сигнал остановить запись и включить ее заново. «Muse» покинули сцену еще до того, как оператор смог включить их вторую песню.

Примечание переводчика:

Мэттью Беллами о концерте в Ипсвиче: