Современные социологические школы

Идеи М. Вебера и П. Сорокина нашли свое логическое продолжение в современных макросоциологических теориях, среди которых особое место занимает структурный функционализм, исследовательское направление, рассматривающее общественную жизнь как бесконечное множество и переплетение взаимодействий людей. Наиболее полно основы функционализма были сформулированы Толкоттом Парсонсом (1902 – 1979). Т. Парсонс пытался построить теоретическую систему, охватывающую всю человеческую реальность и позволяющую решать частные эмпирические задачи. Совместив идею системности с идеей развития, Т. Парсонс одним из первых пришел к пониманию человеческого действия как самоорганизующейся системы. В то время как у П. Сорокина взаимодействующие субъекты интегрируются в простые, кумулятивные[6] и сложносоставные группы, у Т. Парсонса само социальное действие выступает как элементарная ячейка общества.

Социальное действие по Т. Парсонсу представлено совокупностью четырех элементов:

1. Актор, действующий субъект или группа.

2. Ситуация, с которой актор вступает в отношение. Это может быть природная среда, материальное производство и т.д.

3. Смысл, порождаемый контактом актора с ситуацией.

4. Правила, нормы и ценности, при помощи которых актор ориентируется в своих действиях и придает им целенаправленность.

В обществе люди имеют определенный социальный статус, в соответствии с которым исполняют отведенную им роль. Система обеспечивает распределение индивидов по структурным позициям, где их деятельность служит одновременно удовлетворению индивидуальных потребностей и выполнению функциональных требований системы. В качестве структурных элементов системы выступают устойчивые образцы поведения, взаимные требования – ожидания, предъявляемые людьми относительно друг друга и имеющие общепризнанную значимость. Таким образом, человеческие действия всегда ориентированы на определенные нормы.

Раскрывая зависимость «социальный актор – ситуация (среда)», Т. Парсонс полагал, что отношения между ними обусловлены двумя факторами – наличием мотивационной и ценностной ориентаций у действователя. Мотивация, по Т. Парсонсу, – это ориентация относительно улучшения баланса удовлетворение – неудовлетворение действующего лица.

Мотивация в совокупности включает в себя три модуса ориентации:

а) когнитивная (познавательная) ориентация, которая предполагает учет расположения физических и социальных объектов, определение их специфики, в особенности их функций в контексте цели, поставленной индивидом и т.д.;

б) катектическая (эмоциональная) ориентация проявляется в положительной или отрицательной установке по отношению к тому или иному объекту, в эмоциональной тяге к удовлетворению конкретных потребностей;

в) оценочная ориентацияпредполагает выбор из множества альтернатив, чтобы оптимизировать свои усилия по удовлетворению потребностей.

Ценностная ориентация также включает в себя три модуса ориентации:

а) когнитивная (познавательная) ориентация опирается на нормы, усвоенные индивидом в процессе социализации;

б) эмоциональная ориентация предполагает эмоциональную оценку значимости того или иного объекта для удовлетворения потребности на основе оценочных стандартов;

в) моральная ориентацияосуществляет синтез ранее вынесенных суждений о способе действия. Это своего рода высший апелляционный суд, выносящий вердикт о направленности действия в контексте сложившихся моральных стандартов.

Типы социальных действий

В зависимости от соотношения модусовмотивационной и ценностной ориентации Т. Парсонс выделяет четыре типа социальных действий:

· интеллектуальное действие, которое включает в себя когнитивную мотивационную ориентацию и когнитивные ценностные стандарты;

· экспрессивное действие, предполагающее единство катектической эмоциональной ориентации и оценочных стандартов;

· моральное действие, включающее мотивационную оценочную ориентацию и моральные стандарты;

· инструментальное действие, которое включает в себя будущие цели, детерминированные катектической мотивационной ориентацией и оценочными стандартами, а также средства достижения этих целей, детерминированные когнитивными стандартами. По сути, то, что М. Вебер назвал целерациональным действием.

По Т. Парсонсу любая система имеет две оси ориентации. Первая ось: внешняя – внутренняя ориентация (система ориентируется либо на события окружающей среды, либо на свои проблемы); вторая ось – инструментальная (консуматорная) ориентация, связанная либо с сиюминутными, актуальными интересами, либо с долговременными потребностями и целями. Из наложения этих осей возникает набор функциональных проблем, с которыми действующей системе приходится сталкиваться:

1) адаптация (любая система должна обеспечить получение ресурсов из окружающей среды и их распределение внутри системы);

2) целедостижение (система должна быть способна мобилизовать ресурсы для достижения определенных целей и установить приоритеты между ними);

3) интеграция (система должна иметь механизм координации отношений внутри системы);

4) воспроизводство структуры и снятие напряжения (должны существовать пути выработки такой индивидуальной мотивации, которая бы обеспечила соответствие деятельности субъектов целям системы и способствовала снятию эмоционального напряжения).

Эти категории, по Т. Парсонсу, пригодны для описания любых систем на любых уровнях. Более общие системы дифференцируются с выделением подсистем, сосредоточивающихся на выполнении одного из четырех указанных функциональных требований. Социальная система у Т. Парсонса является подсистемой системы действия. Ее структура анализируется через призму функционально дифференцированных независимых переменных. Ценности занимают ведущее место в социальной системе и выполняют функцию сохранения и воспроизводства образца. Нормы выполняют интеграционную функцию. Коллективы – функцию целедостижения. Роли – адаптивную функцию. Нормы и роли взаимопроникают друг в друга:нормы стандартизируют и упорядочивают ролевое поведение, делая его предсказуемым, что в итоге создает основу для консенсуса и социального порядка.

Общество Т. Парсонс определяет как тип социальной системы, обладающий высшей степенью самодостаточности. Оно имеет свои четыре подсистемы со своим набором специфических функций. Функцию адаптации обеспечивает экономическая подсистема, функцию целедостижения – политическая подсистема, функцию интеграции – правовые институты и обычаи, функцию воспроизводства структуры и снятия напряжения – система верований, мораль и органы социализации.

Пытаясь соединить идею эволюционизма со своей теоретической схемой, Т. Парсонс выдвинул тезис о всеобщем направленном развитии общества в сторону повышения адаптивной способности, обусловленном возрастающей функциональной дифференциацией. На ранних этапах человеческой эволюции различные ролевые функции выполнялись одним и тем же лицом, дифференциация отсутствовала. В современном мире произошла дифференциация ролевых функций. Переход к современному типу совершается с отделением правовой системы от религиозной, с формированием административной бюрократии, рыночной экономики и демократической избирательной системы. Промышленный переворот производит дифференциацию экономической и политической подсистем, «демократическая революция» отделяет социальное сообщество от политической системы, «образовательная революция» отделяет от социального сообщества подсистему воспроизводства структуры и поддержания культурного образа.

Введенная Т. Парсонсом система понятий оказала значительное влияние на теоретическую социологию, в рамках которой продолжилась разработка основных положений теории Т. Парсонса. Методологические принципы структурно‑функционального анализа наши свое развитие в работах Роберта Мертона (1910 – 2003). Р. Мертон отказался от создания общей социологической теории и предложил систему множественных моделей функционального анализа, внеся значительный вклад в разработку ряда проблем теоретической социологии. Р. Мертон подверг критике постулат функционального единства общества, согласно которому преднамеренные социально значимые поступки индивидов приводят к адекватным запланированным результатам. Р. Мертон не согласен с тем, что любой социальный институт необходим для удовлетворения определенной существующей потребности. Один и тот же элемент может иметь множество функций; одна функция может выполняться различными альтернативными элементами

Занимаясь прикладными социологическими исследованиями, Р. Мертон существенно повысил авторитет эмпирической социологии, провозгласив единство теории и метода, воплотив его в разработанной им теории среднего уровня. Под такими теориями Р. Мертон понимал отраслевые социологические теории (теория ролей, теория девиантного поведения и т.д.), которые являются связующим звеном между общими концептуальными схемами и малыми рабочими гипотезами, возникающими при проведении эмпирических исследований.

Основное внимание ученый уделял не столько анализу механизмов поддержания «социального порядка», которым занимался Т. Парсонс, сколько возможностям отклонения системы от принятых норм. Р. Мертон выступил против жесткой функциональной зависимости одной части социальной системы от другой и признания их гармоничного функционирования во благо целого. Дисфункциональные явления, возникающие в социальных системах вследствие внутренних противоречий, рассматриваются Р. Мертоном на примере изучения аномии, особого нравственно‑психологического состояния, характеризуемого разложением системы «моральных ценностей» и «вакуумом идеалов». Уделив особое внимание феномену преступности, Р. Мертон в качестве главной причины этого явления выделил противоречие между господствующими индивидуалистическо‑потребительскими нормами культуры, выражающимися в стремлении к власти, богатству, успеху как базовой установкой личности, и существующими институтами, создающими такие законы, которые сковывают личность, мешают реализации поставленных целей. Результатом несовпадения этих ориентаций является, по Р. Мертону, бунт индивидуальности, апатия и разочарование в жизни, лежащие в основе преступности.

В своей работе «Социальная структура и аномия» Р. Мертон проанализировал различные типы реакции на возникающее в социальной структуре напряжение. Они классифицируются Р. Мертоном в зависимости от того следует человек нормам или отвергает их, принимает или отвергает ценности. Различные комбинации этих возможностей дают пять способов индивидуальной адаптации к структурной аномии: конформизм, инновацию, ритуализм, ретризм (уход), мятеж, – которые дают широкие возможности объяснения девиантного поведения.

Конформизм (от лат. conformis – подобный, сходный) предполагает пассивное, лишенное личностного содержания, принятие существующего порядка вещей, господствующих мнений. Конформизм характеризуется отсутствием собственной позиции, беспрекословным следованием определенным образцам и подчинением авторитетам ради достижения личного успеха. Инновация вызывается значительным акцентированием цели-успеха и заключается в использовании институционально запрещаемых, но часто бывающих эффективными средств достижения богатства и власти, или хотя бы их подобия. Ритуализм предполагает понижение целей-успеха, когда богатство, высокий социальный статус отвергаются как базовые ценности при возможности быстрой социальной мобильности. Такой тип поведения получил широкое распространение среди деятелей науки и культуры в России, переживающей состояние аномии с начала 1990-х гг. Ретризм связан с отвержением и культурно одобряемых целей, и институциональных средств. Это выражается в бродяжничестве, алкоголизме, наркомании, самоубийстве. Мятеж единственный тип приспособления, связанный со стремлением изменить существующую социальную структуру, когда происходит отчуждение от господствующих целей и стандартов.

Дисфункция у Р. Мертона выступает главным фактором приспособления системы к изменяющимся социальным условиям. Эта идея легла в основу созданной им модели социальных изменений. Кроме того, Р. Мертон занимался изучением социальной стратификации, бюрократии, социологии профессии, медицины, науки. Последнюю Р. Мертон рассматривает как особый социальный институт с присущими ему ценностно‑нормативными регуляторами. Обязательный для науки комплекс ценностей и норм включает в себя, по Р. Мертону, четыре основополагающих требования: универсализм, общность, бескорыстие, организованный скептицизм.

В выделении системы норм и ценностей в качестве основы научной деятельности заметно влияние веберовской социологии, отстаивавшей решающую роль религиозных ценностей в развитии европейского капитализма и науки.

Несмотря на сильные позиции, структурный функционализм был подвергнут острой критике за абсолютизацию науки, рационализм, и недооценку человеческого фактора. Наиболее жесткие обвинения звучали, прежде всего, с позиций персонализма, экзистенциализма и феноменологии, получивших широкое распространение и популярность в конце XX – начале XXI вв. Все это привело к оформлению одного из самых востребованных на сегодняшний день научных направлений феноменологического конструктивизма.

Родоначальниками его являются Питер Бергер (р. 1929) и Томас Лукман (р. 1927). Их небольшая книжка «Социальное конструирование реальности» была написана еще в 1966 г. Однако она получила известность и распространение в Европе только в 1980-е гг., когда «качественные» методы и «интеракционистские[7]» ориентации в социологии приобрели широкую популярность. В России эта книга была переведена на русский язык только в 1995 г. и сразу стала бестселлером. В начале XXI в. в Москве и Петербурге она стала в самой цитируемой работой среди социологов.

П. Бергер и Т. Лукман были учениками основоположника феноменологической социологии Альфреда Шюца (1899 – 1959), который был заново открыт в Европе в 1980-е гг, а в 1990-е гг. и в России, до этих пор почти не знавшей этого имени. Влияние, которое оказал на взгляды П. Бергера и Т. Лукмана А. Шюц, весьма существенно, поэтому, сначала о его социологии.

Социология А. Шюца находится на пересечении социологической традиции, идущей от М. Вебера, и традиции феноменологической философии Эдмунда Гуссерля (1859 – 1938), исходным тезисом которой было утверждение: «Все, что нам дано, есть феномен сознания».

Феноменологическая социология выступает в качестве противовеса структурного функционализма с его гиперрационализированным подходом к социальной реальности. Феноменологическая социология относится к разряду «понимающей» социологии, поэтому рассматривает общество в плане межличностного духовного взаимодействия, где решающее значение имеют не образцы, а смыслы человеческого действия.

Феноменология как разновидность субъективизма рассматривает социальные явления с точки зрения интерсубъективности, т.е. представленности общества, мира, людей в сознании субъекта. Однако мир, на который направлено повседневное знание, одновременно предстает и в качестве мира культуры, так как существовал до познающего субъекта и был создан значениями, сконструированными другими.

«Обозначивая» объект, именуя его, придавая ему значение, мы входим с ним в определенное отношение, поскольку он начинает быть выражением каких-то наших черт и признаков, становится значимым объектом, вписываясь в мир, создаваемый нашим сознанием. Этот переход от чувственного опыта (незначимых объектов) к логическому упорядочению и определению (значимым объектам), который производится вначале в сознании отдельного индивида, а затем – во взаимодействии между индивидами, и является стержнем феноменологической социологии.

По мнению феноменологов, социальная жизнь есть взаимодействие и взаимовлияние субъективных представлений об обществе в сознании индивида. Поскольку поведение человека мотивируется смыслом, задача социологии заключается в раскрытии смыслообразующей деятельности сознания, на основе которой сформировались устойчивые значения. Заслуга А. Шюца состоит в том, что он показал вторичность научных образований, возникающих на донаучной, дотеоретической почве из так называемого «жизненного мира». Жизненный мир – это сфера непосредственно переживаемой дорефлексивной деятельности сознания, которая скрыта от нашего осмысления и понимания. Явления в потоке жизни не значимы. Значимо лишь прошлое переживание, не то, что лишь становится, а то, что уже есть.

Таким образом, в основе научного знания социального мира лежит обыденное знание. Это обыденное знание обнаруживает себя через свою типичность. Все то, что накапливается как опыт во время восприятия объекта, переносится на любой другой сходный объект, воспринимаемый только через соотнесение его со своим типом. Отсюда восприятие другого как «мужчины», «европейца», «покупателя», «живой тип» и т.д. Эти взаимные типизации между акторами являются частью непрерывных «переговоров» в ситуации «лицом-к-лицу». Деятельность по типологизации социального мира осуществляется акторами с помощью языка, унаследованного ими от предшествующих поколений.

Способом типологизации мы создаем то, что А. Шюц называет «значимым контекстом» – совокупность критериев, посредством которых мы организуем чувственный опыт в значимый мир. Так, книга, лежащая на столе – это просто прямоугольный предмет с определенным цветом, запахом, шероховатостью, но в моем сознании он становится «книгой», причем я действительно вижу его во внешнем мире. Я не думаю над тем, как я перехожу от восприятия прямоугольного, твердого предмета, лежащего на столе, к понятию «книга», я просто делаю это, объявляя этот процесс «само собой разумеющимся». По А. Шюцу, именно такие «само собой разумеющиеся запасы знаний» и составляют основу социального мира. Взаимодействие людей становится возможным, поскольку каждый индивид предполагает, что сами интерпретируемые объекты являются общими и что окружающие видят социальные реалии, исходя из такой же типизации объектов, как и он сам.

А. Шюц особо подчеркивал, что для типизации объектов и оценки социальных действий каждый индивид использует ту шкалу измерений, которая характерна для его «домашней» группы, имеющей общие конструкты первого порядка, т.е. обыденные интерпретации социальных реалий. Однако интерсубъективный мир одной группы может существенно отличаться от интерсубъективного мира другой группы. Отсюда трудности диалога, конфликты и даже невозможность социального взаимодействия.

А. Шюц различает научное знание социального мира, свойственное социологии, и повседневное знание, на которое оно опирается. Наблюдающий социальный мир ученый руководствуется иной системой соответствий, отличной от системы соответствий актора, который непосредственно участвует в действии (то, что является правильным для одного, не обязательно является таковым для другого); ученый, который стремится познавать, а не действовать в наблюдаемой ситуации, вынужден встать над ситуацией, а для этого использовать запас наличных знаний данной научной дисциплины. Отсюда разрыв между научным и обыденным знанием. Социальная реальность, описанная в научных терминах, оказывается не узнаваемой акторами, эту реальность создавшими.

С точки зрения П. Бергера и Т. Лукмана, общество есть объективная реальность, т.е. реальность, эсктериоризированная[8] и объективированная[9]. Именно этот двойной процесс экстериоризации и объективации, поскольку он опирается на обыденное типологизирующее знание и на взаимодействия «лицом-к-лицу», питает процесс институционализации[10] в широком смысле: «Следует подчеркнуть взаимность институциональных типизаций и типичность не только действий, но и деятелей в институтах... Например, правовой институт устанавливает правило, согласно которому головы будут рубить особым способом в особых обстоятельствах и делать это будут определенные типы (скажем, палачи, представители нечистой касты, девственники определенного возраста или те, кто назначен жрецами)»[11].

В ходе исторического развития при помощи феноменов кристаллизации типизаций и привычек институты обретают определенную прочность и стабильность, что требует легитимации символических форм, которые делают возможным познание институтов и наделяют их ценностью. Институционализация, тем не менее, не является необратимой, поэтому возможны и обратные процессы дезинституционализации.

Конструктивистская интерпретация социальной реальности противостоит системно-функционалистским моделям (построенным в терминах «система», «функции», «интеграция»). В основе интеграции лежат не институты, а их легитимации, которые объясняют и оправдывают сконструированную реальность. Следовательно, в рамках институтов или между институтами одного общества не существует «функциональности» или «системной» целостности, но есть символический труд по наделению их связностью.

Для П. Бергера и Т. Лукмана общество является также и субъективной реальностью, т. е. реальностью, интериоризированной[12]через социализацию[13]. Социализация, таким образом, характеризуется, как и институционализация, двойным процессом сохранения и изменения. Одним из векторов социализации является «речевой аппарат»: «постоянно удерживая реальность, он все время ее модифицирует. Одни предметы выпадают, другие добавляются, одни сектора реальности ослабевают за счет усиления других»[14]. Через общение и речь индивиды сохраняют в памяти реальности. При прекращении контактов с теми, кто разделяет соответствующую реальность, возникает риск крушения субъективной реальности.

Главными агентами поддержания субъективной реальности в индивидуальной жизни являются значимые другие. Менее значимые другие функционируют как своего рода «хор». Например, для верующего католика реальности его веры совсем не обязательно будут угрожать его неверующие сослуживцы, зато неверующая жена, скорее всего, будет представлять такую угрозу. Поэтому для католической церкви вполне логична широкая терпимость к межконфессиональным ассоциациям, но также логично и ее неодобрение межконфессиональных браков. Если возникает конкуренция между различными реальностями, то терпимость сохраняется лишь до тех пор, пока одна реальность постоянно утверждается вопреки конкурентам.

Таким образом, социальная реальность есть мир конструктов, которые создаются через повседневные практики. В обществе существует множество конструктов и борьба конструктов, отсюда разнообразие современных контекстов, плюрализм реальностей и идентичностей.

Феноменологические идеи легли в основу наиболее радикального в своем отрицании парсоновской социологии направления – этнометодологии. В начале 1970-х гг. в США и Великобритании ортодоксальные социологи вообще не считали учеными сторонников этого подхода. Такая же проблема сохраняется в России в настоящее время не только в отношении этнометодологии, но и ряда других социологических школ, отрицающих функционалистскую парадигму. Это привело даже к расколу Института социологии РАН в конце ХХ в.

Родоначальниками этнометодологии стали ученики А. Шюца Гарольд Гарфинкель (1917 – 2011) и Арон Сикурел (р. 1928). Г. Гарфинкель, который учился также и у Т. Парсонса, видит недостаток традиционной социологии в том, что она описывает поведение людей при помощи категорий, которые не свойственны людям. Поэтому такие описания не что иное, как пустые измышления социологов. Более того, чем описание сложнее, тем более оно считается в социологии правильным, а описываемые индивиды оказываются непонимающими, хотя сами они считают, что понимают, что делают. Г. Гарфинкель и пытается преодолеть зазор между социологическим и обыденным знанием.

Объектом этнометодологии являются методы, при помощи которых люди делают свои поступки понятными для себя и для других, а также решают свои повседневные проблемы. Социальная реальность не обладает объективными характеристиками, а конструируется в ходе речевой коммуникации. Реальность является социальной лишь в том случае, если она понятна. При этом наше понимание – иллюзия, так как основано на гипотезах и допущениях.

По мнению Г. Гарфинкеля, направление социального взаимодействия, характер коммуникации индивидам задают фоновые ожидания. Это социально одобряемые установки на те или иные действия, которые могут не осознаваться и не подвергаться рефлексии самими деятелями. Фоновые ожидания представляют своеобразную социально-культурную аккумуляцию социальных взаимодействий. Однако фоновые ожидания не пассивно воспринимаются: индивиды придают им личностный, практически рациональный смысл, перерабатывают, а иногда и существенно деформируют их.

Для этнометодологии значения (ценности, нормы, верования и т. д.) не являются неизменными элементами ситуационного окружения действующего лица. Они также изменяются, устанавливаются, умирают, имеют внутреннюю структуру. Все значения обладают имманентной индексностью. Индексность – это свойство высказывания, отражающее зависимость смысла значения от контекста, в который оно помещено, значений, которые его окружают и ситуации, в которой оно используется. Таким образом, мы не можем рассматривать ни одно значение как «само собой разумеющееся». Например, высказывание: «У меня с Машей ничего не получается», – понятно только тому, кто обладает дополнительным знанием о собеседнике. Другими словами, языка недостаточно для описания ситуации. Оно понятно только в соответствующем контексте, для прояснения которого используется деиндексация или рефлексивность, т.е.преобразование высказывания в более длинное, корректирующее индексность. Например: «Маша – моя ученица 5 класса, а я ее классный руководитель».

Этнометодология утверждает, что, описывая ситуацию, устанавливая связи между значениями, проясняя их смысл, мы одновременно и создаем ее, поскольку всякое описание стремится к большей рациональности и упорядоченности, чем сама реальность; при этом давая другим ясные указания, как надо ситуацию воспринимать и оценивать. Такое поддержание впечатления социального порядка есть никогда не прекращающаяся деятельность, которая чрезвычайно трудна для фиксирования и объяснения, как трудно постоянно обращать внимание на процесс дыхания или ходьбы, раздумывая, какую ногу теперь надо ставить. Мы делаем это автоматически, не задумываясь. Каждая попытка стимулировать или избежать толкования сама по себе будет являться объяснительной операцией. Это означает абсурдность попыток быть бескомпромиссно точными в описаниях наблюдаемых событий. Чтобы осознать эти действия, их необходимо прервать или поступить как-то неожиданно. Г. Гарфинкель назвал это «взрывом повседневности». В фильме «Амели» бакалейщик Колиньон осознал, какая у него стоит дверная ручка: круглая или продолговатая только тогда, когда главная героиня полностью поменяла ему социальное пространство, поступив, как типичная ученица Г. Гарфинкеля, изучающая повседневные практики.

Эксперименты, направленные на сознательное разрушение обычного хода социальных взаимодействий, с целью изучения фоновых ожиданий, социологи называют «гарфинкелингами». Примером может служить следующий эксперимент. Г. Гарфинкель просил своих студентов, придя домой, в течение небольшого периода времени (от пятнадцати минут до часа) вести себя так, как если бы они были квартиранты, разрушая тем самым привычные образцы взаимодействия со своими домочадцами. Согласно полученным инструкциям, студенты должны были вести себя сдержанно вежливо, официально, говорить лишь тогда, когда с ними заговаривали родственники. В большинстве случаев члены семьи были обескуражены подобным поведением. Выяснилось, что они не только требовали объяснений от студентов причин столь странного поведения, но и сами наделяли смыслом новое поведение своих детей (переутомление, ссора с возлюбленным и т.д.), полагая, что устранение этих причин приведет к привычным моделям взаимодействия. Как полагал Г. Гарфинкель, по действиям в локальных контекстах можно проникнуть в суть фоновых ожиданий и тем самым действительно понять неосознаваемые стабильные культурные образцы взаимодействия людей.

А. Сикурел впервые в социологии сформулировал проблему отношений между языком и восприятием, словом и чувством. Наше восприятие, утверждает А. Сикурел, объемно (многоаспектно), тогда как наша речь одномерна. Человеческая деятельность может быть представлена как процесс «трансляции» (перевода) чувственного восприятия (всегда более полного, богатого и глубокого) в лингвистические категории, словесные описания (всегда более бедные и одномерные). Поэтому описание события никогда не будет полностью совпадать с ним самим.

Кардинальной противоположностью субъективной социологии является структурализм, получивший широкое распространение и большую известность во Франции в 60‑70-е гг. XX в. Структурализм и постструктурализм представлен такими крупными исследователями, как Клод Леви‑Стросс (1908 – 2009), Мишель Фуко (1926 – 1984), Жак Деррида (1930 – 2004) и др.

В противовес субъективистским течениям структурализм пытался отыскать в исследуемой реальности объективные, устойчивые основания, не подверженные внешним изменениям. По мнению структуралистов, смысл изучаемых явлений определяется не собственным содержанием или внешними связями, а их местом в социальной системе. В структурализме исследование идет не от объекта к предмету, а наоборот: предмет (угол рассмотрения) создает свой объект (описываемую реальность). Из посылки о создаваемости объекта вытекает, что значения (понятия), используемые людьми, не могут быть произведены из того, что находится вне языка. Во внешнем мире нет абсолютно ничего, что могло бы подсказать нам значение предмета и уж тем более выступить критерием проверки правильности данного значения. Структурализм утверждает, что значение слова основано на его отношении к другим словам, а не на «сущности» самого слова. Выявление структуры как совокупности отношений, составляющее основу структурного метода, – это не просто отыскание устойчивого «скелета» какого-либо объекта. Речь идет об изучении правил, по которым из одного объекта путем перестановки его элементов можно получить другой. Исходя из представления о преобладании структурного измерения в любых явлениях окружающего мира, структурализм акцентирует внимание не на самих элементах, а на отношениях между ними и системоприобретенных свойствах.

Использование структурного анализа в социологии осуществлялось применительно к явлениям культуры, выступающим образцом знаковой системы, на которой держится структурный метод. Структурализм пытался обнаружить за словами, образами, символами, составляющими мир культуры, неосознаваемые глубинные структуры, общую субстанцию – коллективное бессознательное, глубинные пласты культуры. К. Леви-Стросс называет их «ментальными структурами», М. Фуко – «дискурсивными формациями» или «эпистемами». Скрытые закономерности, которым бессознательно подчиняется человек, можно обнаружить посредством анализа культуры как совокупности знаковых систем: языка, науки, искусства, религии, мифологии, обычаев, моды, рекламы и т.д. Важнейшую роль структуралисты отводили языку, поскольку в нем структуры существуют и функционируют изначально и формируются независимо от воли и желания людей.

Процесс создания порядка – это процесс дифференциации хаоса значений, лежащих «между» словами, это процесс «означивания» мира, описания различий. Создавая высказывание (дискурс), мы вносим в мир мгновенный порядок, мы определяем взаимоотношения чего-либо с чем-то еще, создаем новые значения. Для М. Фуко дискурс не столько проговаривание, сколько социальная практика. В постструктурализме «высказывание» рассматривается как событие, и серия событий-высказываний создает личность, внося порядок в хаотический поток чувственного опыта. Высказывания не обладают фиксированным значением, их значение основано на отношении к другим высказываниям, поэтому порядок представляется в виде постоянного движения, скольжения от высказывания к высказыванию.

Предвосхищая теории постмодерна, М. Фуко заявил о необходимости не интерпретации дискурсивных практик, а деконструкции, т.е. определения правила образования конкретного дискурса в определенное историческое время. Деконструкция как специфическая методология исследования любого социального текста, но прежде всего литературного, предполагает выявление скрытых в нем, по словам Ж. Дерриды, «спящих смыслов», перешедших в современный тест из «первописьма» – мыслительных стереотипов и других дискурсивных практик прошлого. Ж. Деррида полагал, что эти «спящие смыслы» не доступны ни рядовому, ни искушенному читателю, ни даже автору текста, так как речь идет о неосознаваемыхмыслительных стереотипах, характерных для языковых практик того времени, когда создавался текст. В свою очередь, эти стереотипы также со временем изменяются независимо от автора текста. Иными словами, любые значения никогда и ни в каком местене обретают застывшую структурную форму. В итоге Ж. Деррида пришел к выводу о принципиальной невозможности отобразить содержание бытия, невозможности единственнойинтерпретации текста и относительности, субъективности любогопрочтения.

Если Ж. Деррида ищет источники дискурсивных практик в сознании, то М. Фуко признает существование внешнего «внедискурсивного» мира, институциональной структуры, которая представлена властными отношениями, имманентно присущими высказыванию. Дискурсы включают в себя знание. Знание имманентно обладает властью определять весь остальной мир. Имеющий власть (тот, кому правила, лежащие внутри высказываний, позволяют это сделать) может зафиксировать хаотически перемещающиеся значения и определить остальные субъекты и объекты в собственных понятиях. Мир по М. Фуко состоит из мириадов властных отношений, и каждое обладание властью порождает противодействие; поэтому мир – это мириады различных конфликтов по поводу власти.

Одним из самых значимых и востребованных социологов конца XX – начала XXI вв. стал Пьер Бурдье (1930 – 2002). Ему удалось соединить взгляды таких разный ученых, как К. Маркс, Э. Дюркгейм и М. Вебер. Сам П. Бурдье назвал свою социологию структурным конструктивизмом и определял ее как соединение объективного и субъективного: «С помощью структурализма я хочу сказать, что в самом социальном мире... существуют объективные структуры, независимые от сознания и воли агентов, способные направлять или подавлять их практики или представления. С помощью конструктивизма я хочу показать, что существует социальный генезис, с одной стороны, схем восприятия, мышления и действия, которые являются составными частями того, что я называю габитусом, а с другой стороны, – социальных структур и, в частности, того, что я называю полями»[15].

Габитус и поле – ключевые понятия в социологии П. Бурдье. Габитус – это схемы восприятия и оценки социальной реальности, способ вычленения объектов и распределения по классам. Другими словами, это система приобретенных предрасположенностей (диспозиций), порождающая и структурирующая практику агента и его представления. Габитус – это то, каким образом социальные структуры отпечатываются в наших головах и телах посредством интериоризации внешнего. Эти предрасположенности устойчивы, так как они, хотя и способны изменяться в процессе наших опытов, глубоко укоренены в нас, и в силу этого пытаются сопротивляться изменению, отмечая тем самым определенную преемственность в жизни личности. Они переносимы, так как диспозиции, приобретенные в ходе определенных опытов (например, семейных), оказывают воздействие на другие сферы опыта (например, профессиональные). Наконец, диспозиции образуют систему, поскольку они стремятся объединиться. Будучи объединяющими, индивидуальные габитусы являются также и единичными.Коль скоро существуют классы габитусов, а, следовательно, и габитусы класса, каждый индивидуальный габитус специфическим образом комбинирует в себе определенное разнообразие социальных опытов.

Габитус не просто воспроизводит социальные структуры, продуктом которых он является. Он конституируется «порождающими принципами», как самопрограммирующаяся программа, и призван давать множество ответов на различные встречающиеся ситуации, исходя из ограниченной совокупности схем действия и мышления. Габитус воспроизводится скорее тогда, когда сталкивается с привычными ситуациями, однако он способен к инновациям, когда оказывается лицом к лицу с незнакомыми ситуациями.

Поле, по П. Бурдье, – есть логически мыслимая структура, социальная среда, которая постепенно автономизируясь в ходе истории, приобретает социальные отношения, цели и средства, свойственные только ей и отличные от иных полей. Все поля имеют общие закономерности конституирования и функционирования:

- автономизация;

- определение «ставок» игры и специфических интересов;

- борьба за установление внутреннего деления поля на доминирующих и доминируемых;

- социальные представления о легитимности именно этого деления.

Для того чтобы поле функционировало, необходимо, чтобы ставки в игре и сами люди были готовы играть в эту игру, имели бы габитус, включающий знание и признание законов, присущих игре.

Социальное пространство включает в себя несколько полей, и агент может занимать позиции одновременно в нескольких из них. Диспозиции (предрасположенности), приобретенные в занимаемой позиции, предполагают приспосабливание к этой позиции.Это чувство своего места. Например, держаться на своем месте «скромно», а в других – «держать дистанцию», «знать себе цену», «не фамильярничать» и т.д. Приспосабливание к позиции и переживаемое сходство габитуса, как, например, симпатия или антипатия, являются началом всех форм кооптации, дружбы, любви, брака, ассоциации, и, следовательно, всех устойчивых связей.

По П. Бурдье главной движущей силой социального действия является не субъект и его сознание и не объект, а связь между этими двумя состояниями социального, история, объективированная в вещах в форме институтов, и история, воплощенная в телах в форме системы устойчивых диспозиций, габитуса. Таким образом, встреча габитуса и поля предстает в качестве главного механизма производства социального мира. П. Бурдье выделяет здесь двойное конструктивистское движение интериоризации внешнего и экстериоризации внутреннего.

Люди преследуют разные интересы в экономическом или художественном поле, поле журналистики, политики или спорта. Поле, таким образом, является полем сил – оно отмечено неравномерным распределением средств и соотношением сил между доминирующими и доминируемыми, и одновременно полем борьбы – в нем социальные агенты сталкиваются между собой, чтобы сохранить или изменить это отношение сил. Согласно П. Бурдье, само определение поля и установление его границ (вопрос о том, кто имеет право на участие в поле и т. д.) может быть составной частью этой борьбы, что отличает данное понятие от обычно более закрытого понятия «система».

Каждое поле характеризуется специфическими механизмами капитализации свойственных ему легитимных средств. По П. Бурдье существует не один капитал, на чем настаивали К. Маркс (экономический), а множество капиталов (культурный капитал, политический капитал и т.д.). Эти формы капитализации являются автономными, они находятся иногда в состоянии конкурентной борьбы (например, классический конфликт между обладателями экономического капитала и капитала культурного, между бизнесменами и «интеллектуалами») и, одновременно, различным образом пересекаясь, они связаны между собой (некоторые агенты соединяют в себе экономические, культурные и политические капиталы, тогда как другие «отторгнуты» от большинства легитимных капиталов).

Способность господствовать в присвоенном пространстве через присвоение (материальное или символическое) дефицитных благ зависит от наличного капитала. Капитал позволяет держать на расстоянии нежелательных людей и предметы и в то же время сближаться с желательными людьми и предметами, минимизируя таким образом затраты (особенно времени), необходимые для их присвоения. Обладание капиталом обеспечивает, помимо физической близости к дефицитным благам (место жительства), присутствие как бы одновременно в нескольких местах благодаря экономическому и символическому господству над средствами транспорта и коммуникации, которое часто удваивается эффектом делегирования – возможностью существовать и действовать на расстоянии через третье лицо.

Помимо экономического, политического и культурного капиталов, некоторые пространства, в частности, наиболее замкнутые, требуют также и социального капитала, который работает посредством «эффекта клуба». Социальный капитал – это ресурсы, связанные с принадлежностью к группе: сеть мобилизующихся связей, которыми нельзя воспользоваться иначе, как через посредство группы, обладающей определенной властью и способной оказать «услугу за услугу» (семья, друзья, церковь, ассоциация, спортивный или культурный клуб и т.п.).

Капиталом, по мнению П. Бурдье, выступает всякая компетентность (экономическая, социальная, интеллекутальная и т.д.), которая является не только технической способностью, но и условием для пользования потенциальными правами и возможностями, формально существующими для всех. То, что П. Бурдье называет полем власти, является местом, где соединяются различные поля и капиталы: это та точка, в которой сталкиваются агенты, занимающие доминирующее положение в различных полях, это «поле борьбы за власть между обладателями различных форм власти».

У М. Вебера П. Бурдье позаимствовал идею о том, что социальная реальность является совокупностью смысловых отношений и имеет символическое измерение. Включение в анализ символического измерения социальной реальности влияет на способ осмысления отношений доминирования между индивидами и группами. Именно здесь вступает в действие понятие символического насилия. Различные формы доминирования должны быть легитимированы, должны превратиться в «естественные» таким образом, что доминируемые сами примыкают к господствующему порядку, никак не осознавая его механизмов и произвольного характера их действия. Именно этот двойной процесс признания и незнания и составляет принцип символического насилия, а значит, и легитимации различных форм доминирования.

С понятием символического насилия связаны понятия символическая борьба, символическая власть и символический капитал. Символическая борьба – это борьба по поводу восприятия и оценивания социального мира, которые конструируют социальную реальность и выражают ее. Примером может служить различное употребление слов: «на Украине» или «в Украине», за которым стоит разное понимание данного региона; или обозначение праздника «День международной солидарности трудящихся» или «Праздник весны и труда». Соответственно символическая власть – это монополия легитимной номинации, это власть доверия, способность формировать или изменять категории восприятия и оценки социального мира, которые в свою очередь могут оказывать непосредственное влияние на его организацию.

Символический капитал – это экономический или культурный капитал, когда он известен и признан всеми, когда его узнают по соответствующим категориям восприятия; другими словами – репутация. Символический капитал имеет ценность, лишь находясь в отношении с некоторым полем, а, следовательно, в пределах этого поля, и лишь при определенных условиях он обратим в другой тип капитала. Примером символического капитала могут быть дворянские титулы, диплом о высшем образовании, которые подтверждают обладание символической собственностью и дают право на получение прибыли от ее признания.

В обществе всегда есть конфликт между символическими властями, стремящимися внедрить свое видение легитимных делений. Символическая власть в этом смысле есть власть конструирования мира. И чтобы изменить мир, нужно изменить способы, по которым он формируется, то есть видение мира и практические операции, посредством которых конструируются и воспроизводятся группы.

Все эти категории позволили П. Бурдье сформулировать методологическую формулу познания социальной реальности: (габитус х капитал) + поле = практики. Если мы имеем данные о габитусе агента, объемах и структуре его капиталов, знаем в каком конкретно социальном поле он действует, мы можем получить желаемое – знание о характере его социальных практик, способностях конструировать те или иные структуры.

Теория коммуникативного действия Юргена Хабермаса (р. 1929). Ю. Хабермас сегодня является одним из наиболее ярких и интересных теоретиков, пытающихся преодолеть односторонность подходов к рассмотрению общественной жизни. Исходным и центральным пунктом социологической концепции Ю. Хабермаса является категория «жизненного мира», восходящая к феноменологической традиции. Жизненный мир – это мир повседневности, в который люди всегда включены: семья, друзья, работа. Жизненный мир – горизонт значений, который, однако, не конституируется сознанием, как в феноменологии Э. Гуссерля, а состоит из предшествующего запаса знания, сосредоточенного в культуре и, прежде всего, в языке.

Языку Ю. Хабермас придает особое значение. Только с языком зарождаются действия, ориентированные на взаимопонимание. Поэтому ключевым понятием теории коммуникативного действия является дискурс – аргументация и понимание имеющих общий жизненный мир людей, связанные с коммуникативной рациональностью, освобожденной от инструментально-рациональных связей.

Лингвистические выражения, соотносимые с моментами опыта – факты, нормы, интенции[16] и т. д. – конституируют мир, в котором совершается социальное действие. Описания устанавливают действительность отношений датируемых, локализуемых вещей в объективном мире. Предписания утверждают справедливость обязательств и норм, составляющих социальный мир. Экспрессивные выражения указывают на искренность намерений, страстей и чувств субъективного мира говорящего субъекта. И, наконец, оценки определяют социальную приемлемость субъективных ценностных предпочтений.

В основе теории коммуникативного действия лежит описание развертывания жизненного мира в эволюционной перспективе. Социальная эволюция есть процесс развития человеческих познавательных способностей, которые последовательно проходят пять этапов:

1. Мифопоэтический. Человек не выделяет себя из окружающего мира, поэтизирует и мифологизирует его, когда каждый пункт опыта метафорически или метонимически[17] ассоциируется с любым другим пунктом.

2. Космологический. Человек обнаруживает различия между собой и окружающим миром, однако социальные структуры по-прежнему конструируются по типу мифологических.

3. Религиозный. Социальные действия и общественные процессы определяются религиозно-этическим мировоззрением.

4. Метафизический. Человек критически оценивает весь предшествующий социальный опыт и подходит к созданию собственных конструкций.

5. Современный. Высший уровень рациональности. Аналитическое разделение объективного, субъективного и социального миров.

Таким образом, эволюция жизненного мира по Ю. Хабермасу приводит к тому, что изначально неразрывное единство опыта дифференцируется, в нем постепенно выделяются структуры, управляющие относительно независимыми сферами: объективного мира фактов, социального мира норм и субъективного мира внутренних переживаний. Человек при этом относится сразу к трем мирам, и поэтому эти три мира есть миры отнесения, миры референции[18]. Одно и то же явление реальности, может быть подвергнуто различному рассмотрению в соответствии с избираемой схемой референции. Например, личности и нормы могут считаться и наблюдаемыми фактами, принимаемыми во внимание в расчете стратегии поведения, и значимыми ценностями, внушающими уважение.

Миры референции, возникающие в процессе децентрализации жизненного мира, отличаются друг от друга не только установками восприятия реальности, но и критериями рациональности. Внутри жизненного мира в ходе его эволюции скалывается противостоящий ему системный мир (система) – мир анонимных и деловых отношений, существующий в экономической и политической сферах общества. Различия между двумя мирами определяются как раз характером рациональности. Жизненному миру соответствует коммуникативная рациональность, системному – инструментальная рациональность. Коммуникативная рациональность представляет собой действия разума, направленного на понимание происходящего и ориентированного на действия других людей. Однако под действием рынка и государства коммуникативная рациональность способствует формированию инструментальной рациональности, когда субъект выстраивает свое отношению к объекту с точки зрения ожидаемой выгоды для достижения определенной цели.

Системный мир происходит из жизненного мира и основан на нем. Однако в современных условиях система приобрела чрезвычайно большое значение и грозит разрушением жизненному миру. Жизненный мир становится достоянием частной жизни и выпадает из социальной системы, включающей в себя деньги и власть.

Система рационализируется более редко, чем жизненный мир. В результате возникает конфликт между коммуникативной и инструментальной рациональностью, между двумя способами социального конструирования мира. Складывается социальное противоречие: над обновленным жизненным миром начинает господствовать устаревшая социальная система. Вследствие этого повседневная жизнь человека становится все более убогой, а жизненный мир – все более безлюдным.

Таким образом, если первоначально системы определялись жизненным миром, то впоследствии они развили растущую самостоятельность, утратили свою первоначальную зависимость от связей жизненного мира и выработали собственную динамику. Подобное овеществление общества представляет собой перемещение центра тяжести на не зависящие от языка и коммуникации среды, такие как деньги и власть, что означает поглощение жизненных миров системами.

Теория структурации Энтони Гидденса(р. 1938). Э. Гидденс, профессор социологии Кембриджского университета, пытался совместить социологию социальных структур и социологию действия. Как и П. Бурдье Э. Гидденс стремился преодолеть различия между структурным и деятельностным взглядом на мир и разрешить противоречия, возникающие при выборе «холистической» или «индивидуалистической» парадигмы. Если П. Бурдье пытался преодолеть разрыв субъективных и объективных воззрений через категорию «габитус», то Э. Гидденс использует для этого понятие «структурации», направленное на осмысление социальных структур с точки зрения движения. Структурация – процесс воспроизводства социальных практик, которые структурируются во времени и в пространстве через дуальность структурного. При этом социальные практики не создаются социальными акторами, а лишь постоянно воспроизводится ими.

Дуальность или двуединство структурного может быть выражено следующим образом. Структура всегда ограничивает и одновременно создает возможности для действия. Поэтому субъект и объект, социальное действие и структуру, и другие дуалистические пары надо рассматривать и как причину, и как следствие, взаимно формирующие друг друга в социальной практике. Структуры входят в объяснение социального двойным путем: как средство его воспроизводства и одновременно как его результат в воспроизводстве существующих социальных форм. Например, язык – это структура, состоящая из правил общения, которая кажется независимой от любого индивида. Чтобы языку сохраниться, на нем должны говорить и писать индивиды сообразно существующим правилам. Но, будучи в употреблении, язык начинает неизбежно меняться, появляются новые слова, забываются и постепенно исчезают старые слова. Так, благодаря своим действиям люди могут трансформировать и производить структуры, то есть социальные практики.

Таким образом, дуальность структурного связана с такими понятиями, как ограничение и компетентность в том смысле, что структура не только ограничивает наши возможности познания и действия, но и наделяет нас умениям, делая нас более компетентными в определенных рамках. Стремясь преодолеть дуализм социального объекта и субъекта, стремясь интегрировать действие, систему и структуру, Э. Гидденс выдвигает постулат о рефлексивности социального действия. Осознание агентом процесса институционализации дает ему возможность описывать ее протекание, тогда как постоянная рефлексия агента относительно своих действий указывает на способ возможной интеграции.

Основным понятием теории структурации, определяющим субъекта действия, является понятие социального агента. По мнению Э. Гидденса, он может быть адекватно описан только как стратификационная модель. Эта модель включает в себя три стратификационных уровня: мотивации действия, рационализации действия и рефлексивного мониторинга действия.

Уровень мотивации действия относится к тем осознанным и неосознанным желаниям, которые побуждают агента к действию. Мотивы проявляются только тогда, когда агент сталкивается с относительно необычной, «проблематичной» для него ситуацией. Поэтому большинство «рутинных», повседневных действий напрямую не мотивировано. Рационализация действия обозначает не расчетливость, а скорее взаимное согласие участников взаимодействия относительно взаимной компетенции друг друга: люди знают, что они делают и обычно способны объяснить, чем они занимаются. Рефлексивный мониторинг действия – это постоянное и непрерывное отслеживание индивидом своих собственных действий, действий других людей, а также физических и социальных условий действия.

Стратификационная модель является абстрактным описанием любого действующего субъекта. На уровне личности мотивационный уровень превращается в бессознательные мотивы, в познавательную способность индивида, в стремление индивида действовать; уровень рационализации становится уровнем практического сознания, а рефлексивный мониторинг действия – уровнем дискурсивного сознания. Дискурсивное сознание относится к тому, что акторы могут выразить вербальным образом, т. е. к тому, к чему обычно сводится понятие сознания. Практическое сознание направлено на то, что акторы знают неявным образом, все то, что они умеют делать в социальной жизни, не будучи в состоянии выразить это дискурсивным образом. Практическое сознание отчасти связано с понятием рутины. При этом границы между двумя этими видами сознания подвижны и изменчивы.

Э. Гидденс подверг критике классическую функционалистскую социологию, которая идентифицируют социальную систему с биологическим организмом, оснащенным природными функциями, и игнорирует компетентность и преднамеренную деятельность акторов, наделяя саму социальную систему самодостаточной логикой и рациональностью. Э. Гидденс переосмысливает понятия «социальная система» и «интеграция». Социальная система определяется ученым как формирование упорядоченных моделей социальных отношений, понимаемых как воспроизведенные практики. Другими словами, акцент делается на стабилизированность отношений, а не на целостность, как в функционализме. Интеграция это, прежде всего, упорядоченные связи, взаимообмен. Э. Гидденс различает социальную и системную интеграцию. Первая относится к интеграции внутри систем взаимодействия и характеризует системность на уровне взаимодействия «лицом-к-лицу». Вторая – к интеграции между системами взаимодействия и рассматривает системность на уровне отношений между социальными системами или коллективными образованиями.

Эти различия, по-мнению Э. Гидденса, необходимы для преодоления ограниченности функционалистской трактовки интеграции по линии О. Конт – Э. Дюркгейм – Т. Парсонс, в которой согласованное соединение поведений отдельных акторов в первую очередь зависит от моральной координации индивидуальных актов поведения. Выходит, что интеграция глобального порядка тоже зависит в основном от некоего всеобщего морального согласия, что создает понятийную ограниченность при осмыслении конфликтов и противостояний групповых интересов. Единственной теоретической схемой остается концепция аномии, которая не затрагивает широкий круг вопросов, связанный с толкованием элементов нормативной культуры и ряд других.

В противовес Т. Парсонсу, склонному оперировать лишь грубым понятием «мотив», Э. Гидденс проводит различие между мотивами, субъективными основаниями (резонами) и намерениями или целями действия. Не за каждым поведенческим актом есть свой мотив. Сводить к мотивам все содержание «субъективности» в составе действия, значит игнорировать то рационализирующее «рефлексивное отслеживание», которое отличает специфически человеческое поведение от поведения животных.

Э. Гидденс также переосмысливает проблему порядка. Если у Т. Парсонса проблема порядка видится как проблема согласия и послушания, основанная на допущении, что наиболее важные черты социальной деятельности сильнее всего и мотивированы через интериоризацию ценностей, то у Э. Гидденса порядок обеспечивается самим социальным воспроизводством, рутиной, а не определенными мотивами. Это подобно воспроизводству языка, которое не является движущим мотивом для говорения на данном языке.

Главным условием всякого устойчивого взаимодействия является взаимопонятность поступков и речевого дискурса партнеров благодаря общему языку. Там где преобладает рутина, где многое принимается как само собой разумеющееся, существующие условности исполняют роль взаимного знания. В рутинизированных социальных условиях нет необходимости приводить для других рациональные доводы в пользу поведения, соответствующего принятым бездоказательным условностям.

Рутина у Э. Гидденса также объясняет источники и природу социальных изменений. Рутина всего сильнее, когда она освящена традицией. В обществе с сильной традиционной регуляцией социального поведения преобладают два основных типа социального изменения:

1. Эндогенные прирастающие изменения, как ненамеренный результат процесса социального воспроизводства.

2. Изменения от внешних толчков, порождающих «дерутинизацию» (ослабление бездумного характера повседневного взаимодействия). Например, последствия природных катастроф или столкновение с инокультурными обществами. При этом само традиционное общество остается традиционным. Происходит лишь замещение одних традиционных практик другими.

Наиболее глубокий потенциальный источник дерутинизации, особенно свойственный западным обществам современного типа, предполагает развенчание традиции как формы легитимации действия. Э. Гидденс критикует функционалистские «разверточные модели» социального развития, которые представляют социальное изменение, как постепенное проявление свойств, предположительно содержавшихся в обществе изначально. Такое уподобление социальных изменений росту организма или прогрессирующей функциональной дифференциации ошибочно считает общество единым целым и не учитывает:

а) отношения автономии и зависимости между обществами;

б) неравномерность развития разных секторов социальных систем;

в) критические фазы радикальных изменений (процессы ускоренной индустриализации; политические революции; процессы институционального разложения в результате столкновения с экономическим империализмом развитых обществ или под воздействие войны);

г) «попеременность» изменения (передовое в одних исторических обстоятельствах может стать помехой дальнейшим изменениям; например – история Англии, замедлившей рост из-за массивного наследия раннего индустриализма).

Взаимоотношения субъекта и системы могут быть объяснены в терминах обратных причинных связей. Субъекты, действуя намеренно, производят ряд последствий, которые они неспособны, да и не должны себе представлять. Эти непредвиденные последствия посредством обратной связи становятся условиями следующего действия индивида, вызывающего очередные непредвиденные последствия. Э. Гидденс иллюстрирует это положение следующим примером: актор, вернувшись домой, зажег свет в квартире, чем спугнул находящегося там вора; последний, бросившись бежать, оказывается пойманным полицией и попадает в тюрьму. В данной ситуации намерением актора было осветить комнату. Понятие непреднамеренных последствий действия пытается, таким образом, ответить на следующий вопрос: «Каким образом столь банальное действие, как включение света, могло развязать цепь событий, оказавшихся столь отдаленных в пространственно-временном отношении от действия по включению света?». Таким образом, понятие непреднамеренных последствий позволяет понять действия, не вставая на точку зрения целого.

Э. Гидденс постоянно подчеркивает значение историчности в социальных исследованиях. Между социологией и историей не существует никаких логических и даже методологических различий. И социология, и история работают с одним и тем же материалом, с пространственными и временными моментами социального действия, воплощаемыми в различных социальных системах.

Таким образом, теория структурации ставит под сомнение большинство универсальных каузальных обобщений относительно истории (исторический материализм, эволюционизм и т.д.) и настаивает, что все процессы и структуры социальной жизни опосредуются мотивами, знаниями и рассуждениями действующих индивидов, являющихся исторически непостоянными.

Постмодернизм. О постмодернизме заговорили в конце ХХ в. Он сложился на основе тенденций прошлых десятилетий, однако идет дальше по пути общего отрицания универсальных теорий, строгих научных принципов изучения социальной реальности. В основе классической социологии лежит просвещенческая идея человека как высшей ценности. Она изначально исходит из идеи реальности истины и объективности прогресса, науке при этом отводится роль единственного знания. Постмодернизм отрицает идеи чистого разума, отрицает идею прогресса, поскольку нет его объективных критериев. Если в основе модерна лежала идея авангарда, т.е. чего-то находящегося впереди, манифестирующего некий прогрессивный подход в изучении реальности, то постмодернизм говорит, что нельзя выделить какую-либо одну систему взглядов, практик, как более предпочтительную по отношению к другой. Девиз постмодернизма: «Все можно!».

Постмодернизм явился своеобразной реакцией на исчерпанность классического научного дискурса, который постулировал существование тотального изначального абсолютного Смысла, через причастность к которому всякое отдельное событие только и могло получить свой определенный смысл. Любая концепция в постмодернизме воспринимается как угроза, как очередной метанарратив, претендующий на то, чтобы заранее вписать любое действие или мысль в заданный извне тотальный контекст.

В постмодернизме произошло переосмысление самого предмета изучения в социологии. Классическая и модернистская социология тяготеют к таким категориям, как свобода, рефлексия, субъект, личность, рациональность, идеал, ценности и т.д. Постмодернистскому дискурсу свойственны иные понятия: концепт, повседневность, повествование, коммуникативные структуры, языковые игры, деконструкция, метафора, телесность, симулякры, виртуальная реальность и т.д.

Зигмунд Бауман (р. 1925) пытался обозначить новый предмет постмодернистской социологии. По его мнению, социология постмодерна включает в себя следующее:

1. Предметом социологии является сложная непредсказуемая общественная система, прежде всего, в виде потребительского общества.

2. Изучение разнообразных агентов, которые практически не зависят друг от друга и в

Дата добавления: 2014-11-24; просмотров: 303; Нарушение авторских прав

Мы поможем в написании ваших работ!